Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 50)

При всем том Евгений Викторович считал себя истинным патриотом, больше, чем Федька! Тот мало что отказался от своей фамилии, но и стал неприязненно относиться к любым другим нациям, а Евгений при глубокой любви к русской культуре, природе, языку не переставал искать связи между Россией и другими странами, а когда находил – радовался. Взять хотя бы Росси… Тем не менее червоточинка фамилии смущала, не позволяла обнаружить патриотизм, всегда присутствовала боязнь показаться русопятом (хотя, может быть, именно фамилия спасла Демилле от того шовинистического душка, к которому пришел брат его Федор Шурыгин). Короче говоря, если обратить взоры к прошлому веку и вспомнить о главнейших направлениях русской общественной мысли, то Евгения Викторовича можно было бы причислить к «западникам», тогда как Федора Викторовича – к «славянофилам» с черно-сотенкой, если можно так выразиться.

И все же Демилле сорвался, не выдержал, пошел по пути Федора, когда нарек сына Его­ром и дал фамилию Нестеров. Хотел, чтобы сын чувствовал себя уверенней в жизни, но в глубине души угнездилось чувство вины перед всеми Демилле начиная с Эжена и кончая дядьками Кириллом и Мефодием.

Тут важно подчеркнуть, что идея была именно социалистической, то есть включала в себя принципы и идеалы, утверждаемые научным коммунизмом: распределение по труду, правовое равенство граждан, приоритет общественных интересов над личными и проч. Несмотря на временный юношеский нигилизм, вызванный открывшимися на Двадцатом съезде историческими фактами, Демилле по сути остался человеком глубоко советским, может быть, даже глубже, чем необходимо. Он был честен и не мог без боли смотреть на нарушения социалистической законности, грубость и хамство, воровство и взяточничество, которые (будем смотреть правде в глаза) еще нередки у нас, а главное, не выражают тенденцию к убыванию. Скорее наоборот… Однако борцом он тоже не был, предпочитал возмущаться про себя; в партию не вступил, считая, что многие карьеристы лезут туда исключительно из корысти и не желая быть с ними в одной партии. Кроме того, проявлял щепетильность: не звали, а напрашиваться не привык. В результате Демилле несколько отошел от жизни и ограничил круг своих интересов, а так как желанной справедливости и морали никак не наступало, более того, моральный климат за последние десять лет резко изменился, произведя существенную переоценку ценностей, то Демилле и вовсе с головою ушел в приключения, стараясь не замечать ничего вокруг. Остались дом, Егор, непрерывное выяснение отношений с женою, выпивки с приятелями, свидания с возлюбленными (партнершами, любовницами) и необременительно исполнение служебных обязанностей в мастерской, куда и ходил не каждый день. А что происходит вокруг, куда катимся – это его будто не интересовало. Как страус, спрятал голову в песок быта. «А что я могу сделать?» – говорил себе. И верно, так…

И все же время от времени острая тоска по потерянным целям снедала Демилле. Личных целей он не ставил себе уже давно, не считая достижения мелких удовольствий, общественная же цель в виде коммунизма все больше представлялась недостижимой в принципе из-за подлого устройства человеческой природы.

Так он и жил последние годы – без целей и идеалов, – маленький архитектор Демилле, пока не попал в грозный и таинственный переплет мировой стихии.

Глава 14. Большой плов

Вторым пристанищем Демилле после детского сада стало аспирантское общежитие неподалеку от улицы Кооперации – серое четырехэтажное здание из силикатного кирпича, прита­ившееся в глубине многоэтажного жилого массива.

Встретили его там радушно и даже уважительно. Математик Тариэль из Баку и кибернетик Мамед из Ташкента действовали по всем канонам восточного гостеприимства. Едва Костя Неволяев представил им Евгения Викторовича (произошло это утром в понедельник) и вкратце изложил его историю, воспринятую аспирантами с почтительной невозмутимостью и корректностью – ежели так случилось, значит, случилось, наше дело сторона, – как Тариэль побежал к комендантше тете Варе с мешочком одуряюще пахнувшей сушеной дыни – лакомство, употреблявшееся аспирантами для улаживания самых пикантных и экстренных дел, – а Мамед, действуя проворно, но без спешки, принялся приводить комнату в порядок.

Мамед был низенького роста, щуплый, с висячим носом турка и восточной печалью в глазах. Он застелил постели, смел со стола крошки и принялся готовить чай, для чего включил электрический чайник, а на стол выставил синие пиалы и фарфоровый чайничек для заварки, чрезвычайно красиво расписанный.

Демилле присел на стул, огляделся. Комната была просторной, состоящей из двух частей: передней, где стояли обеденный стол, диван, торшер, висели книжные полки и украшения, и закутка, отгороженного платяным шкафом. За ним помещались две койки и два письменных стола, заваленных книгами. На шкафу он увидел посылочные ящики, окруженные частоколом пустых импортных бутылок из-под виски и рома.

Костя, развалившись на диване, расспрашивал Мамеда о последних новостях. Мамед отвечал коротко, печально улыбаясь. По-русски говорил плохо.

– А мы вчера видели Сверхновую! – сказал Неволяев.

– О-о… – покачал головой Мамед. – У нас давно никто не видим. Тариэль говорит: весной охота нельзя.

– Это он о девушках, – пояснил Костя Евгению Викторовичу и бурно захохотал.

– Сверхновая, Мамед, это не женщина! Это звезда! – закричал он, хохоча, потом от избытка чувств вскочил с дивана и навалился на тщедушного Мамеда, заграбастав его в охапку.

– Большой медведь, Костя, – укоризненно качал головой Мамед, цокая языком и стараясь сохранять невозмутимость.

Вернулся сияющий Тариэль и сообщил, что за ломтик сушеной дыни тетя Варя готова пустить в общежитие не только одинокого мужчину, но и весь кордебалет варьете гостиницы «Советская». Мамед встрепенулся, с надеждой посмотрел на товарища.

– Сегодня начинаем отстрел, – деловито распорядился Тариэль.

– Да вы что! – закричал Костя. – Дайте человеку освоиться. Вы же как начнете пружинами скрипеть – с ума можно сойти!

Все дружно расхохотались, вспоминая подвиги.

– Мы и Евгению Викторовичу подберем. В лучшем виде, – учтиво сказал Тариэль.

– Нет-нет, не надо, – сказал Демилле. – Я, знаете, не любитель. У меня жена, сын… Тариэль подмигнул Косте.

– Да мы жениться не заставляем, Евгений Викторович!

– Для польза здоровья, – с печальной озабоченностью произнес Мамед, и все снова расхохотались.

– То-то ты в прошлом году лечился неделю! Для здоровья! Ха-ха-ха! – заливался Костя.

«Веселые ребята», – подумал Демилле.

Дух легкомысленного эпикурейства, поселившийся в комнатке, отнюдь не мешал аспирантам заниматься наукой. Как быстро понял Демилле, оба аспиранта всерьез работали над диссертациями – Мамед в области теории чисел, а Тариэль – автоматического регулирования, но за пределами библиотек и кафедр превращались в молодых людей без проблем, со склонностью к легким и озорным увеселениям. Тариэль являл собою современный вариант Ходжи Насреддина – неунывающий, склонный к шуткам и проказам, обаятельный, компанейский. Мамед оттенял его грустным резонерством, в котором проглядывала мудрая ирония. Аспиранты предоставили Демилле время на обживание, а сами занялись науками, предвкушая в скором времени празднество, которое Тариэль называл «Большой плов».

В ближайшие дни установился быт: с утра все расходились на работу, собирались к вечеру вместе с Костей, пили великолепный чай, после чего Костя уходил на дежурство, а аспиранты и Евгений Викторович проводили время в легких играх, чтении или же обсуждении методики поиска дома.

Демилле не предпринимал никаких решительных действий, медлил. Никому больше о своем приключении не сообщил, даже в мастерской, внимательно прислушиваясь к разговорам сослуживцев, слухам и сплетням. Из них он выудил обрывки недостоверных и загадочных сообщений, в основном связанных с НЛО. Ясно было, что в городе что-то случилось, но где, когда и что именно – понять было нельзя.

Не рассказал даже Жанне; с нею в последнее время отношения складывались через пень-колоду – пик влюбленности, ежедневных прогулок и поисков ключей от свободных квартир и комнат давно прошел, Жанна перекинулась на какого-то оператора со студии документальных фильмов, о чем беззаботно сообщила Демилле, но полного разрыва не произошло, работали рядом… Вообще Демилле почти никогда не рвал полностью, не умел… отдалялся медленно.

– Демилле, ты какой-то потерянный, – насмешливо сказала Жанна на второй или на третий день. – Опять влюбился, что ли?

Но Демилле и тут промолчал. Он сам себе удивлялся – вместо энергичных попыток найти, потребовать, пожаловаться, в конце концов, он словно впал в спячку. Ходил по улицам, прислушивался к людям, прислушивался к себе… К себе, пожалуй, прислушивался даже больше, чувствуя, что где-то в подсознании происходит перестройка – но какая? Еще не знал.

Тариэль и Мамед, казалось, были больше озабочены его несчастьем, чем он сам. Они подошли к задаче с научной стороны и вечерами, расстелив на столе карту города, придумывали математическую модель поиска пропавшего дома. Связав воедино исходные данные, полученные от Кости (отрыв дома от фундамента, его полет), и допустив отсутствие человеческих жертв, на что указывала встреча Демилле со Светиками и посещение детсада Ириной, аспиранты пришли к выводу, что дом где-то приземлился в сохранности. Но где? Логика подсказывала: в новых районах. Там много места – в Купчине, на Гражданке, на Комендантском, – там однотипные дома, там приземление дома могло пройти относительно незамеченным, не то что, скажем, на Невском или на Петроградской стороне.