Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 44)

Глава 12. Рождение сверхновой

…И в тот же самый миг вспыхнувшую в небе звездочку увидел Евгений Викторович, который находился на крыше детского сада вместе с аспирантом Костей Неволяевым. Оба были, как говорится, чуть выпивши и теснились у трубы телескопа, стоявшей на треноге и направленной в бездонное небо.

– Глядите, глядите, Женя! – в радостном возбуждении восклицал Неволяев, тыча пальцем в небо и помогая Демилле пристроиться глазом к окуляру. – Это жутко сказать, как повезло! Вы счастливый человек! Такое раз в жизни выпадает. Видите? Видите?

– Вижу… Кажется, вижу, – шептал счастливый человек, танцуя у трубы. – Что же это такое?

– Сверхновая! – торжественно проговорил Костя. – Дайте мне!

Демилле уступил ему место у телескопа, а сам принялся вглядываться в яркую точку, горевшую точнехонько над тем местом, где недавно стоял его дом. Звездочку прекрасно было видно и без телескопа, она набухала, как капля, готовая сорваться вниз, в то время как Костя ерзал у телескопа, приговаривая:

– Это очень недолго длится… Сейчас она, по существу, взрывается, понимаете? То есть не сейчас, а миллионы лет назад. Я потом уточню. Это мы видим сейчас…

– А что же будет дальше? – любознательно спросил Демилле.

– Она исчезнет. Там будет черная дыра.

И действительно, спустя несколько минут звездочка стала заметно тускнеть, блеснула в последний раз, послав прощальный луч, и исчезла. Неволяев оторвался от окуляра и погладил рыжую бороду.

– Мы видели конец света, Женя, – серьезно сказал он. Потом собрал телескоп, сложил штатив и не спеша пошел к открытому люку, ведущему вниз, в помещение детсада. Демилле последовал за ним…

Евгений Викторович уже полные сутки находился в детском саду, куда его сын ходил с трехлетнего возраста.

Детский сад стал первым временным пристанищем Демилле после потери родного дома. Судьба точно вспять повернула, точно хотела заставить его начать сначала: с детсада, с младенческой чистоты и ясности. Но ясности и чистоты не дала.

Как мы помним, Евгений Викторович попал сюда в состоянии, близком к помешательству. В отличие от нас с вами, милорд, он и не подозревал, что случилось в ночь с пятницы на субботу, а увидел лишь неприглядный результат. В голову втемяшилось слово «эвакуация», смутно рисовался экстренный снос дома, производимый неимоверным количеством солдат. Это всё фантазии Каретникова!.. Как архитектор, Демилле понимал, что снести девятиэтажное здание за те восемнадцать часов, в течение которых он отсутствовал, будучи сначала на службе, а затем на рандеву с девицей, – невозможно. Если и возможно, то куда делись остатки? И следов вокруг никаких, свидетельствовавших о скоплении людей и механизмов.

Пребывание в детском саду пролило свет на проблему и снабдило Евгения Викторовича существенно новой информацией.

Аспирант Костя Неволяев, застигнутый в тот миг, когда он собирался приступить к астрономическим наблюдениям звездного неба, тут же свернул свою деятельность и пригласил ночного посетителя в помещение.

Костя был человеком добрым, но со странностями. Собственно, я не уверен, можно ли назвать странностями то, что он до тридцати лет не только не был женат, но и – как бы это сказать? – не знал женщин. Ему это было как-то не нужно, несмотря на известное внимание женщин к его бороде и ученым занятиям.

Неволяев и в сторожа сбежал отчасти благодаря женщинам. Жил он в аспирантском общежитии Академии наук неподалеку от улицы Кооперации, в комнате на троих, причем два его товарища (один из Ташкента, а другой из Баку) отнюдь не разделяли целомудрия Константина, и в небольшой комнатке довольно-таки часто появлялись прелестные девушки из Гостиного двора или аэрофлотских касс, молодые бухгалтерши и студентки, которые засиживались допоздна, а иной раз и оставались на ночь, несмотря на бдительность комендантши тети Вари, а вернее сказать, благодаря ее мягкости и любви к урюку, поставляемому регулярно из Баку либо же Ташкента.

Потому Костя и подался в ночные сторожа, однако это не единственная причина. Существенную роль играл и приработок к стипендии, и возможность в полном одиночестве заняться теоретическими выкладками в непогоду, а в ясные ночи вести наблюдения в собственный телескоп с крыши подведомственного детсада.

Демилле, не задумываясь, выложил Косте свои беды, ибо был человеком открытым, обычно не таящим ничего о себе, и тут же узнал наконец страшную правду: дом его прошлой ночью улетел!

– Послушайте, как это – улетел?! Вы шутите! – в сильном волнении воскликнул Евгений Викторович.

– Да зачем же мне шутить, – ответил Костя, опуская маленький никелированный кипятильник в стакан с водой и намереваясь приготовить чай. – Я сам видел, честное слово.

– И что же вы сделали?

– Понаблюдал звезды, а потом пошел спать, – сказал Костя.

Он внимательно следил за кипятильником, на спирали которого стали образовываться крошечные серебряные пузырьки.

Демилле вскочил с дивана и прошелся по небольшому кабинету директора, служившему ночным обиталищем Кости.

– Но… неужели это вас не заинтересовало? Хотя бы как ученого?

– Заинтересовало, конечно, – протянул Костя. – Женя, если бы вы знали, сколько загадочного в природе! Я не могу распыляться. Мой объект исследования – черные дыры. Это почище летающих домов, ей-богу!

– Но там же были люди! Люди! – вскричал Демилле.

– А что им сделается? Никаких разрушений я не заметил, – оправдывался Костя. – Они уже где-то приземлились, не волнуйтесь.

– Откуда вы знаете?

– Приходила одна мамаша. Забрала вещички сына и оставила заявление.

– Какое заявление? – похолодев, проговорил Демилле, ибо предчувствие, сходное с тем, что осенило его на мосту прошлой ночью, снова кольнуло в сердце.

– Да там оно, в шкафчике, – махнул рукой Костя.

Демилле, сорвавшись, бросился в раздевалку; он натыкался на какие-то стульчики, игрушки – темнота была кромешная, – ощупью искал выключатель… внезапно вспыхнул свет. Это Костя, последовавший за ним, включил освещение.

Евгений Викторович кинул взгляд на ровный ряд шкафчиков и шагнул к тому, на котором белела бумажка с именем и фамилией его сына.

– А как вы догада… – начал Костя, но Демилле уже выхватил из шкафчика листок заявления и впился в него глазами. По тому, как побледнел Демилле, Костя понял, что произошло что-то важное.

– Это мой сын… – прошептал Евгений Викторович, снова и снова вглядываясь в стандартные фразы заявления: «в связи с тем, что…» и «прошу отчислить».

Причина была указана такая: перемена местожительства.

– А Егорка? Мальчик был с нею? – вдруг спросил Демилле, волнуясь.

– Не знаю. Мальчика не видел, – замялся Неволяев. – Да вы не волнуйтесь, он, должно быть, во дворе оставался.

Демилле положил листочек на место и медленно побрел обратно. Костя шел за ним, гасил свет в комнатах. За Евгением Викторовичем возникало черное пространство, темнота будто преследовала его. Но он ничего не замечал.

Он понимал одно: Ирина и Егорка живы и здоровы, но по-прежнему недостижимы для него. Это заявление, так же как отказ милиции сообщить о судьбе пропавшего дома, ставило его в безвыходное положение. По существу, у него не осталось логических возможностей узнать новый адрес семьи: власти не сообщили, сына из садика забрали, место работы жены неизвестно.

Рассчитывать на то, что Ирина сообщит свой новый адрес Анастасии Федоровне и Любаше, вряд ли приходилось, поскольку Ирина с семьей Демилле находилась в отношениях корректных, но не больше… Евгений Викторович наконец-то добрался до мысли, которую не допускал до себя: если бы Ирина желала его возвращения, она уже нашла бы способ дать о себе знать. Судя по всему, дом приземлился той же ночью неподалеку, то есть в городе, а значит, она могла позвонить утром Любаше… Но не позвонила… «Гордая!» – с внезапной злостью подумал Демилле.

Правда, кроме этой возможности, другой у Ирины не было. Оставалось надеяться, что она позвонит в понедельник на службу, объявится.

На всякий случай воскресным утром Евгений Викторович обзвонил друзей – благо телефон в детском саду имелся! – тех, с которыми дружили домами (кроме них, были у Демилле и друзья для себя), но никаких полезных сведений не получил. О пропаже дома он пока молчал по многим причинам: слишком невероятно, не поверят; не хотелось выглядеть брошенным на произвол судьбы; мысль о жалости и участии казалась оскорбительной. В ответ на некоторое недоумение друзей по поводу беспричинного воскресного звонка (друзья знали, что телефона у Демилле нет, значит, какая-то нужда заставляет звонить из автомата) он говорил, что ему срочно понадобился фетовский перевод «Фауста», надо сопоставить с переводом Пастернака, не можете ли помочь?

Друзья, привыкшие к неожиданным желаниям Евгения Викторовича, тем не менее ничем помочь не могли. Фетовский перевод «Фауста» ныне библиографическая редкость, милорд…

– Знаете, мистер Стерн, я сейчас подумал о переводах. Вот ежели такой роман, как наш, перевести с русского на английский, потом с английского на китайский, с китайского на венгерский, с венгерского на фарси, с фарси на латынь, с латыни на монгольский, с монгольского на украинский, с украинского на швейцарский, с швейцарского на русский – и сравнить то, что получилось, с оригиналом… Как вы думаете, какой вариант будет лучше – первый или последний? Мне кажется, все же – последний, ибо переводчик никогда не может удержаться от того, чтобы не внести в переводимое сочинение несколько собственных красот, а учитывая интернациональную компанию переводчиков, красоты тоже будут со всего земного шара. Хотел бы я на это посмотреть! Роман приобрел бы английскую строгость, китайскую хитрость, венгерскую удаль, таджикскую мудрость, латинскую звучность, монгольскую зоркость, украинскую мягкость, швейцарскую сырность…