Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 46)

Костя доел кашу и тщательно вычистил бороду, освободив ее от хлебных крошек.

– Точно известно, говорите?.. – с огорчением повторил Демилле. – А вдруг что-нибудь останется?

– Что? – насмешливо спросил Костя.

– Ну хотя бы идеи…

– В виде чего? Да вы идеалист, Евгений Викторович. Приятно встретить идеалиста в наше суровое время… Нет, ничего не останется. Ни-че-го-шеньки!

С этими словами Костя подставил грязную тарелку под струю воды и одним движением ладони смыл с нее остатки каши. Демилле, давясь, доедал свою порцию.

Костя вымыл и его тарелку, снисходительно поглядывая на Демилле, который был неожиданно сбит с толку научными откровениями.

Словно фокус в объективе изменился: только что интересующее его событие выглядело крупным, подавляло своей величиной и непоправимостью, как вдруг отодвинулось на тысячи лет и стало мелким, обыкновенным, как падение камешка с горы, несущегося в лавине других камней и веток.

Демилле неожиданно успокоился, даже не успокоился, а как-то размяк душевно.

– А зачем же тогда жить? – раздумывая, вымолвил он.

– Как зачем? – не понял Костя.

– Ну ведь… не имеет смысла… – жалобным шепотом закончил Евгений Викторович.

Костя рассмеялся и закрутил бороду в кулаке.

– Имеет! Еще как имеет! Смысл в другом! Не в бессмертии человека и человечества, а в истине! Докопаться до истины – разве это не оправдывает жизнь?

– Не знаю… – сказал Демилле. – Докапываться до истины, Костя, не всем дано.

– Нет, вы меня неправильно поняли! – вскричал Неволяев. – Я не только о научной истине говорю. Вот вы, например, архитектор, так? Допустим, вы спроектировали дом (при слове «дом» Демилле вновь омрачился). Так вот, дело не в том, что он простоит века, а в нем самом, в его архитектуре, в выявлении через нее художественной истины, красоты…

Демилле совсем впал в уныние, и не только потому, что вспомнил о своем родном кооперативном доме, построенном по типовому проекту, но и по профессиональным причинам. Как мы знаем, он уже давно, лет этак семь, как отошел от истинной архитектуры и занимался халтурой.

Обед закончился в молчании, Демилле допил чай и отправился на второй этаж, в спальню младшей группы, где развернул детскую раскладушку, одну из многих, заполнявших стенной шкаф, улегся на нее, свернувшись калачиком.

Костя, подумав, последовал за ним и остановился в дверях. С минуту он смотрел на мало знакомого ему бездомного человека, и жалость охватила его.

– Женя, они найдутся, не расстраивайтесь…

Демилле не отвечал, невидяще глядя в окно с низким подоконником, за которым виднелись забор вокруг фундамента и милиционер на посту.

– Я вам ключ от моей комнаты дам. Поживите пока у нас в общежитии, – продолжал Костя. – Я все равно здесь ночую, а тетю Варю уговорить можно.

– Какую тетю Варю? – слабым, больным голосом спросил Демилле.

– Комендантшу. Тариэль и Мамед возражать не будут…

– А? – переспросил Евгений.

– Соседи мои, аспиранты. Может, что-нибудь и придумают, они башковитые.

Евгений Викторович тоже почувствовал к себе жалость, и чем болезненнее звучал его голос, чем нелепей и смешней была поза на раскладушке, тем больше сострадания к себе рождалось в его душе. Ему показалось, что он маленький мальчик… игрушки на полках, кроватка, одеяльце… уменьшительные ласкались, приятно щекотало в носу, будто от слез, и подушка пахла детским молочным запахом, и холодила щеку нечаянная пуговка… Он вспомнил свою мать Анастасию Федоровну с ее любовью к уменьшительным, рассердился, как водится, на свое умиление и вообще на умиляющихся… Плюшевый кот шел по забору, осторожно переставляя лапы… Демилле заснул.

Проснулся он часов около шести вечера. Бодрости не прибавилось. Демилле спустился вниз, в кабинет, и застал Костю за работой. Аспирант, склонившись над тетрадкой, с удовольствием выписывал на страницу какие-то цифры.

– Может, за вином сходить? – спросил Демилле. – У меня есть десятка.

Костя неопределенно пожал плечами. Он не был любителем, хотя и употреблял при случае. А Евгению Викторовичу мысль пришла скорее стереотипически, если можно так выразиться. Стереотип требовал, чтобы беда бела залита алкоголем, и Демилле вдруг об этом вспомнил. Как же так? Семья пропала, дом пропал, а он трезв? Не по-русски… То есть непреодолимого желания напиться не было, но и не совсем напоказ предложил. Серединка на половинку.

– Серединка на половинку, милорд, – это идиома, весьма точно выражающая существо Евге… ах, черт! Забыл, что милорда нет… Впору самому в магазин бежать!

…Вот мы и побежим на пару с героем, потолчемся там у прилавка – воскресный вечер – озабоченные физиономии – водкой не торгуют – вздрогнем! бабарыхнем! – чем бабарыхнем? – одно шампанское и коньяки.

Не сговариваясь, мы с Евгением Викторовичем купили по бутылке коньяка, причем и у него, и у меня на это ушли практически все наличествовавшие деньги – точности ради замечу, что коньяк с тремя звездочками стоил тот год 8.12. Натуры у нас широкие, а от шампанского только в нос шибает, больше никакого проку! – и вернулись каждый в свое время и место. Он – в детский сад по апрельским подмерзшим лужам, а я в чужую летнюю квартиру, хозяева которой уехали, как они выражались, «в поле», оставив нас с Филаретом (и милордом, разумеется!) караулить жилище и писать роман…

Вернувшись, Демилле застал у Неволяева гостей. После взаимного представления выяснилось, что это были профессор Голубицын, Костин руководитель, и два его аспиранта, Костины коллеги, – Миша Брагинский, румяный молодой человек с черной курчавой шевелюрой, и Рейн Тоом, эстонец с жесткими скулами и маленькими голубыми немигающими глазками.

Голубицын был могуч, медлителен, неповоротлив.

– У нас традиционный воскресный коллоквиум, – пыхтя, сказал профессор. – Никто не мешает, просторно… Да вы не смущайтесь!

Демилле решительно извлек бутылку и поставил ее на низенький обеденный детский столик. Рейн ухмыльнулся, Брагинский сделал испуганно-протестующий жест: только без меня!

Видимо, гости уже были осведомлены о причинах появления Евгения Викторовича в детском саду.

Голубицын указал рукою на окно, где в отдалении все так же прогуливался у забора милиционер, и спросил:

– Значит, ни кола ни двора? А я-то не мог сообразить. Вижу, что-то изменилось в округе, а что – не пойму. Любопытно!

– Я думаю, можно рассчитать, Владимир Аполлонович. Условия равновесия найдем, масса приблизительно известна, – тихо сказал Брагинский.

И они тут же (Демилле удивился внезапности) включились в теоретический спор, касавшийся условий, необходимых для полета дома. Несмотря на то что говорили все по-русски, Демилле не понимал ни слова, поскольку нормальные, поясняющие слова астрофизики пропускали, а употребляли лишь специальные термины: гравитационное поле, аномалия тяготения, параллелограмм сил, пси-функция… Брагинский со своим петушиным голоском наскакивал на Рейна, Голубицын удовлетворенно улыбался, задумчиво сооружая на столе башню из детских кубиков, а Костя потягивал коньяк – летающий дом его мало интересовал.

Демилле же сразу опрокинул граммов сто и налил себе еще. Слушая теоретиков, он чувствовал, как коньяк начинает свою успокоительную работу в теле, разливается теплом и благостностью.

А теоретики покончили с домом – мелкий объект был, недостойный высокого внимания, все равно что Антону Рубинштейну подсунули бы клавир «Чижика-пыжика» – и занялись Вселенной. Сообщение делал Рейн. Он говорил с сильным акцентом, тщательно выбирая слова, мучительно морщил лоб в паузах. Доклад его касался каких-то «белых карликов». Костя, сидевший рядом с Евгением Викторовичем, потихоньку переводил речь Рейна на более популярный язык, чтобы Демилле не совсем выпал из компании.

Перед Демилле между тем вырастала картина развития Вселенной в том виде, как нашептывал ему Неволяев. Она была настолько фантастична, что рядом с нею перелет дома действительно казался обыденным, малоинтересным явлением.

…Примерно двадцать миллиардов лет назад все вещество во Вселенной, оказывается, находилось в одной точке. Все, что потом стало тьмою звезд и планет, астероидов и межзвездной пыли, занимало объем величиною с кулак. «Как это?» – встрепенулся Демилле. «А вот так. Плотная упаковка, понимаете?» – шепнул Костя. А потом вдруг произошел Большой взрыв, и все протоны, электроны, нейтроны, что сжаты в этом кулаке были с неимоверной, непредставимой силой, разлетелись в разные стороны. По пути они стали притягиваться друг к другу, лепились в атомы, потом в маленькие кусочки вещества, из которых через миллионы лет стали возникать звезды и планеты.

И все это продолжало лететь во все стороны, не встречая преград, со все нарастающей скоростью…

– А взрыв-то произошел почему? – тихо спросил Демилле.

– По кочану, – улыбнулся Костя. – Никто не знает.

– А до этого что было? Скажем, сто миллиардов лет назад.

– Ничего. Запрещенный вопрос. Не было ни-че-го.

Передовые обломки вещества за эти миллиарды лет улетели довольно далеко, а по пути успели не только соединиться в звезды, но и сгореть в термоядерных реакциях. Небольшие звезды, подобные нашему Солнцу, превратились в «белых карликов» – раскаленные шары, – а звезды-гиганты, догорев, вспыхивали напоследок в виде «сверхновых» и сжимались затем в холодные «черные дыры», настолько плотные, что свет, пролетавший рядом, проваливался и погибал в них.