Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 48)

Демилле в шутку говорил уже в институте, что первым учителем архитектуры у него был Карл Черни. Недоумение, конечно – кто такой? Может быть, Карл Росси – вы оговорились? Нет, нет, Карл Черни… Хотя занятия музыкой как-то сами собой прекратились примерно в седьмом классе. К этому времени Женя достиг «Осенней песни» Чайковского и первой части «Лунной сонаты», которую он исполнял специально для отца по вечерам, неизменно вызывая у Виктора Евгеньевича слезу.

Тогда уже он интересовался архитектурой серьезно, поощряемый отцом, приносившим ему книги об архитекторах, строительстве Петербурга, фотографические альбомы памятников. Но более книг занимал его собственный проект – тот самый спичечный дом, о котором я уже упоминал.

Демилле начал строить из спичек лет в одиннадцать – научил его этому занятию Иван Игнатьевич, хозяин дома с мезонином, он пускал мальчишек в свой сад, угощал яблоками, дождь пережидали наверху, в мезонине – ходили туда Женя с Федькой да три-четыре их приятеля. Иван Игнатьевич был мастером на все руки, строгал, клеил, вытачивал… Как-то раз принес наверх полную шапку спичек и клей «гуммиарабик». Приятели попробовали – разонравилось быстро, слишком кропотливая работа, но Демилле был захвачен и, легко освоив нехитрую науку, принялся строить.

Иван Игнатьевич показал, как кладется классический пятистенок, и вскоре у них уже была миниатюрная изба с крылечком, петухом на коньке крыши, покрытой дранкой, для которой использовался материал спичечного коробка, и даже с наличниками на окнах из той же дранки. Женя приходил уже один, регулярно – весь строительный сезон, длившийся с апреля до октября. На следующее лето возник замысел дворца – Женя увидел его сразу, целиком, уже законченным, а потом принялся прорабатывать детали. Дворец строился пять лет, замысел видоизменялся, усложнялся и пришел в 1955 году к Дворцу коммунизма, «национальному по форме и коммунистическому по содержанию», как определил Иван Игнатьевич, ревностно наблюдавший за строительством. Это было довольно-таки причудливое сооружение, сочетавшее в себе традиции русской архитектуры с увлечениями пятидесятых годов – башенки, шпили, балконы и террасы; сбоку приклеилась луковка церкви, Иван Игнатьевич не одобрял, но Женя серьезно объяснил ему, что ежели существует свобода вероисповедания, то хочешь не хочешь – нужно обеспечить верующим возможность ею пользоваться. Старик улыбался в усы: «Пускай, раз так…» Короче говоря, дом был многоцелевой – и жилой, и общественный, с ярко выраженным коммунистическим характером. После долгих раздумий Женя оставил в личном пользовании предполагаемых обитателей дома лишь спальни, помещавшиеся в островерхих башенках с узкими, напоминавшими бойницы окошками – таких башенок было шестнадцать, по числу тогдашних советских республик, и над каждой торчал маленький бумажный флажок соответствующей республики. Башенки располагались по периметру сооружения, вроде как башни Кремля, но не такие величественные. Здание было асимметричным, имело внутри несколько главных объемов – игровой зал под целлофановым куполом (для каркаса пришлось использовать медную гнущуюся проволоку), зал заседаний со шпилем, в нижнем этаже – помещение для столовой и общей кухни. Крытые галерейки, соединявшие башенки-спальни с комнатами общественного пользования, причудливо изгибались наподобие американских гор, что придавало дому странный, сказочный вид. Женя объяснял Ивану Игнатьевичу, что сделано это для разнообразия внутреннего ландшафта, чтобы детям можно было играть в прятки и пятнашки, а взрослым – бороться с ожирением. Во всяком случае, клеить бесчисленные лесенки и виражи галерей, причудливо переплетать и соединять их было главнейшим удовольствием юного архитектора.

Потом уже, вспоминая об этом детском проекте, Демилле понял, что привлекала его причудливость топографии, неосознанное желание разрушить строгий геометрический облик интерьера паутиной ходов.

Много раз Евгений Викторович жалел об утрате спичечного дома. Он сам не понимал, как можно было враз все бросить… Этакая юношеская горячность!

В ту памятную весну пятьдесят шестого года Евгений заканчивал девятый класс; как- то в мае увидел старика на участке, тот сгребал прошлогодние подсохшие листья и поджигал их. Сизый дым выползал из невысоких холмиков, струился вверх, было тепло. «Ну что, Женя, будем заканчивать коммунистический дом?» – спросил старик. «Коммунистический? – усмехнулся Демилле. – Стоит ли? Столько наворотили, что теперь не достраивать, а ломать надо!» Иван Игнатьевич оперся на грабли, пристально взглянул на Евгения. «Что это с тобой, Женька?» – «Ничего! – огрызнулся Демилле. – Оказывается, не Дворец коммунизма строили, а концлагерь!» – «Вот ты о чем, – вздохнул старик. – Что ты можешь знать…» – «А вот знаю! Знаю! – закричал Женя. – У меня дяди родные были! Где они? Может быть, скажете?»

Иван Игнатьевич отвернулся, подгреб граблями листья, снова остановился. «Дом все равно надо достраивать, парень. А что до родных да близких, то…» – он опять вздохнул и принялся за прерванную работу.

– Сами достраивайте, Иван Игнатьевич, – сказал Женя, отходя от забора.

Такая реакция на прошедший недавно Двадцатый съезд была достаточно типична для юношей, бывших до того примерными пионерами и комсомольцами, передовой сменой, любимыми внуками вождя. Женя Демилле не был исключением. Учился он великолепно, легко и свободно, был общителен и мягок, уважал авторитеты, потому до седьмого класса постоянно носил две красные нашивки на левом рукаве школьной курточки, что означало должность председателя совета отряда. Отсюда, кстати, и проект Дворца коммунизма – здания будущего, в котором припеваючи заживут представители всех свободных народов, населяющих Союз. Отсюда же святая вера в идеалы, и звонкие рапорты дрожащим от волнения голосом, и суровые проработки двоечников и хулиганов на заседаниях Совета отряда, и ревностные соревнования между классами, и… вдруг все рухнуло, будто выбили опоры, перевернулось с ног на голову, оказалось ложью, жестокостью… Юный Демилле нешуточно пережил это потрясение.

Потому в то лето между девятым и десятым классом строительство не было продолжено, а осенью Иван Игнатьевич умер. Демилле узнал об этом случайно, увидев у калитки похоронный автобус с траурной чертой да несколько человек провожавших. Он постоял в отдалении, запоздало коря себя за последний разговор со стариком… ничего уж не исправить!.. Подойти к провожавшим не решился, ибо не видел там знакомых лиц: несколько стариков и старух, худой мужчина в черном пиджаке, выглядевший главным в этой группе, беременная женщина. Так и простоял, пока не вынесли из дома и не вдвинули в автобус обитый красным кумачом гроб, на который приколотили сверху буденовку и рядом положили какой-то орден.

Потом уже от матери, питавшейся, в свою очередь, соседскими слухами, Женя узнал, что незадолго до смерти к Ивану Игнатьевичу вернулся репрессированный в сорок девятом году сын. «Слава богу, все-таки дождался!» – сказала Анастасия Федоровна. Демилле вспомнил мужчину, его жилистые руки, поправлявшие на крышке гроба старую буденовку… вроде бы, дождалась его и невеста, с которой он был тогда разлучен, а теперь наконец встретились, она уже ждет ребенка.

Действительно, вскоре Женя стал встречать на улице возле дома женщину с коляской, в которой дергал ручонками ребенок, мальчик или девочка – непонятно. Конечно, заговорить с женщиной, признаться в знакомстве с Иваном Игнатьевичем Демилле так и не решился. Ему казалось, что он предал старика.

Уже следующим летом эта семья покинула старый дом, окна забили досками, сад зарос глухой травою. Однажды Женя перелез через забор и забрался в мезонин снаружи, по водосточной трубе. Там было мертво, в углу он нашел лишь груду пустых спичечных коробков. Спичечный дом исчез.

Вероятно, выбросили, а может быть, увезли с собою. Вскоре снесли и дом Ивана Игнатьевича.

У Жени Демилле тогда были уже другие заботы. Он стал студентом архитектурного факультета Инженерно-строительного института, с восторгом открывал для себя новые имена и направления в архитектуре, которых раньше будто бы не существовало: конструктивизм, Корбюзье, Нимейер… Вообще время было бурное, повеяло надеждами, в воздухе носились стихи. «Кто мы – фишки или великие? Гениальность в крови планеты!» Чувствовали себя великими, фишками стали чувствовать позже, лет через пятнадцать. Ночные сборища, споры до хрипоты, проекты, проекты… То тут, то там взрывалось фейерверком новое имя, взбегало на звездный небосклон и утверждалось на нем либо лопалось с оглушающим треском. Демилле немного опоздал; «новая волна» в искусстве состояла из поколения, родившегося в начале тридцатых, мальчики сороковых с упоением вторили молодым кумирам, лишь надеясь в будущем слиться в следующей «новой волне», и препятствий к тому не видели.

Первый гром грянул в шестьдесят четвертом году, когда Демилле уже закончил с отличием факультет и был принят на работу в крупный проектный институт, в мастерскую архитектора Баранцевича, приятеля заведующего кафедрой, выпустившей молодого специалиста. Причем было договорено, что Демилле продолжит работу над идеями, заложенными в его дипломном проекте (Евгений Викторович представил к защите проект торгового центра для районов Крайнего Севера; интересно, что был в этой работе далекий отзвук спичечного дома – веер крытых галерей, сходившихся к центральному залу – смутное эхо детства; это доказывало не столько принципиальность в отстаивании идеи, сколько заложенное в самой натуре пристрастие к определенным пространственным решениям), но внезапно тему пришлось сменить; Баранцевич, пряча глаза, говорил что-то насчет излишней усложненности, влияния Запада – сам же на защите год назад хвалил, называл идею свежей и оригинальной… Короче говоря, молодого Демилле перебросили на проект гостиницы для «Интуриста» в Пицунде. Произошло это после памятного посещения Хрущевым выставки в Манеже.