Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 43)

– А спросил хоть кто – почему?.. Почему мы? Почему нас? За что? Э-э… – она поднесла указательный палец к носу и слегка поводила им взад-вперед. – Потому что есть за что… Я в школе председателем совета дружины была. В сельской. Ну в поселковой, значит. Потом в торговлю подалась. Потом села… Сейчас год не работаю… Так вот. Я знаю – почему… Это неспроста. Так нельзя жить, как мы живем.

– Вы за других не расписывайтесь! – крикнули из зала.

– Думаете, вы лучше? Это нам всем такое предупреждение дано. Не зарывайтесь, мол, милые… Опомнитесь. А вы: горисполком!

Малинина посмотрела вниз, на сидящего прямо под нею Файнштейна.

– Ну дадут вам квартиру. Что делать-то с нею будете?

– Жить! – вызывающе сказал Файнштейн.

– А как жить? Как?.. Зачем?.. – Малинина махнула рукой и, нетвердо ступая, начала спускаться вниз по ступенькам. Теперь стало заметно, что она слегка пьяна. Кто-то в зале хихикнул. Рыскаль что-то записал в блокнот.

– А молодец баба, – наклонился Григорий Степанович к уху Ирины. – Взяла быка за рога. Даром что пьяненькая.

Возникшую в зале подавленность попытался ликвидировать Вероятнов, который наконец-таки извлек на свет Божий измятую бумажку с текстом своего выступления и, расправив ее в ладони, принялся читать. Несмотря на то что текст был тщательно продуман Василием Тихоновичем и занесен на бумагу, а может быть, именно поэтому, он не содержал решительно никаких оригинальных мыслей. Сославшись в первом абзаце на последние решения пленума (кстати, по сельскому хозяйству), он во втором абзаце отметил определенные достижения Правления кооператива под его руководством, но в третьем абзаце перешел к недостаткам, одним из которых и являлся незапланированный перелет дома на Петроградскую. Этот факт в изложении Вероятнова никак не выбивался по значимости из ряда других, как то: нерегулярной уборки бачков с пищевыми отходами, поломок и безобразий в лифтах, задолженностей по квартплате. Перечислив недостатки, инженер тем не менее выразил твердую уверенность, что они в скором времени непременно будут изжиты, чему порукой решения, упоминавшиеся вначале.

– Обратно, что ли, полетим? – выкрикнул какой-то насмешник.

Вероятнов строго посмотрел в зал и сообщил, что общему собранию в связи с изменившейся ситуацией необходимо избрать новое Правление.

Сам он, да и Рыскаль считали перевыборы формальностью. Им казалось, что кооператоры скорее всего подтвердят доверие прежнему Правлению, не станут усугублять положение избранием нового начальства. Но случилось иначе. Казенная речь Вероятнова и достаточно пламенные выступления других ораторов, в частности Файнштейна, сделали свое дело. Кооператоры наперебой предлагали кандидатуры: их набралось с полтора десятка, когда Рыскаль предложил, вослед Светозаре Петровне, создать в каждом подъезде группы взаимопомощи.

– Зачем? Почему? Объясните!

– Обстановка сложная! Надо помогать милиции. Надо помогать друг другу. Ребенка оставить, в магазин сходить, за стариками присмотреть… По-людски жить. По-соседски, – объяснил Рыскаль.

Часть кандидатур переписали в группы взаимопомощи.

Голосование было открытым. Счетная комиссия, состоявшая из Завадовской, занявшей к тому времени место в зале, и неизвестного решительного молодого человека, приступила к работе, считая вскинутые вверх руки и тут же занося результаты в блокнотик. Кооператоры встречали гулом каждую объявленную цифру; наиболее недоверчивые считали вместе с комиссией.

Результаты были таковы: Вероятнова прокатили с треском, за него было подано лишь двадцать три голоса из числа двухсот восьмидесяти пяти решающих голосов пайщиков (по числу квартир). Как вы заметили, отсутствовали лишь два пайщика – Серенков и я, – но по разным причинам.

Неожиданно большое число голосов набрал Файнштейн (198 голосов), несмотря на явно недостаточную симпатию, которую испытывали к нему некоторые кооператоры (вероятно, за бороду); были избраны, конечно, Светики в полном составе и Клара Семеновна, возглавившая впоследствии группу взаимопомощи первого подъезда, и даже Вера Малинина, как ни странно. Но страннее всего было избрание гражданина Серенкова, покинувшего собрание при обстоятельствах уже известных. То ли его мрачный возглас оказался кое-кому созвучным (тогда почему Файнштейн получил избрание?), то ли выбрали по принципу «кого нет».

Вошли и другие люди, не очень мне известные: молодежь, инженеры, врачи. Всего было избрано семнадцать человек: пять в Правление и четыре тройки взаимопомощи.

Ирина Михайловна голосовала за всех, кроме Серенкова, поскольку никого, исключая соседей по этажу, не знала.

Обескураженный результатами голосования Вероятнов вяло подвел итоги и спросил, не хочет ли кто еще выступить.

Кооператоры молчали. Вдруг поднялся Григорий Степанович.

– Разрешите мне?

Ирина сжалась, с ужасом уставившись на генерала. А он не спеша снял макинтош, повесил его на спинку стула и двинулся по проходу к сцене. Когда он взошел по ступенькам и повернулся к залу, Ирина отметила, что на пиджаке генерала не было не только Звезды Героя, но даже орденских планок.

– Вы из какой квартиры, товарищ? – спросил Вероятнов.

– Я из двадцать восьмой…

– Как? – вскинулся из зала молодой человек с усиками. – Я из двадцать восьмой, товарищи!

– Прошу прощения, – успокоил его генерал. – Я из двадцать восьмой, но другого дома. Соседнего…

– Почему же вы… По какому праву, – начал Вероятнов, но генерал обернулся к нему и так же спокойно объяснил:

– Видите ли, я родился здесь, на Безымянной, поэтому мне небезразлично…

И Григорий Степанович довольно обстоятельно и с какой-то внутренней уверенностью, что его необходимо выслушать (и вправду слушали внимательно!), повел рассказ о той части города, куда попали ныне прилетевшие кооператоры. Он как гостеприимный хозяин рассказывал о домах, которые окружают теперь прибывший девятиэтажный дом, об их строителях (одним из них был Штакеншнейдер), о бывших владельцах; о том, что Подобедова и Залипалова улицы получили свои имена по фамилиям живших здесь когда-то купцов; упомянул и о пивной Кнолле, и о находившемся неподалеку родильном доме, носившем ранее имя Шредера; перед глазами притихших кооператоров проплывали картины двадцатых и тридцатых годов, булыжные мостовые, красные петербургские трамваи, лавки и ресторации, старьевщики и дворники…

Все вдруг разом почувствовали, что здесь с незапамятных времен шла разнообразная городская жизнь, что полоска нового асфальта, так разительно отличающаяся от старого, возникла на Залипаловой, скажем, в одна тысяча девятьсот шестидесятом году, когда меняли водопровод, проложенный еще до революции; что тот брандмауэр, который виден из торцевых окон первого подъезда, когда-то был прикрыт доходным домом Бахметьева, попавшим под фугаску во время блокады; что купцы эти, Залипалов и Подобедов, действительно проживали неподалеку в особняках, причем, как часто водится на Руси, враждовали между собою по-смертному, отчего, кстати, и соединявшая их улица так и не получила собственного имени, осталась Безымянной… Короче говоря, пахнуло историей, которую в общих чертах знали, но, проживая там, на Гражданке, на бывших болотистых лугах, не ощущали напрочь.

И перелет дома как-то сам собою был включен в круг истории, в ее медленный вихрь, уносящий и приносящий дома, стал вдруг историческим событием этой части города, неподалеку от Тучкова моста.

Генерал закончил. В зале, точно после хорошей лекции, раздались аплодисменты.

– И все же, гражданин… В чем, так сказать, конкретные ваши предложения? – осторожно спросил Вероятнов.

– Конкретные предложения? – генерал лукаво взглянул на бывшего председателя Правления. – Я предлагаю быть потомками. Понимаете? Если есть предки, должны быть и потомки. Правильно я говорю?

Вероятнов растерянно кивнул, а из зала донесся женский вскрик:

– Верно! Очень правильно!

Ирина поискала глазами, но обладательницу этого взволнованного голоса не нашла. Та спряталась, устыдившись эмоций.

…Расходились с достоинством и возникшим ощущением сообщества не только кооперативного, но более широкого – с предками. хотя понимали это смутно, по-разному…

А вечером Егор был поощрен боевыми стрельбами, которые происходили так: в комнатах его и генерала расставили мишени, после чего Григорий Степанович и Егорка поочередно поражали мишень противника через окна, пользуясь пружинными пистолетами с патронами в виде стрел с резиновыми присосками. Смеющаяся Ирина подсчитывала очки, а когда из-за трубы генеральского дома выплыла крутобокая луна, игру прекратила и уложила сына спать.

После чего она пожелала генералу доброй ночи и, затворяя уже окно, вдруг спросила:

– А вы почему Звездочку не носите, Григорий Степанович?

– Звездочку?.. Ах, эту… Как вам сказать. Ношу иногда. Она у меня на другой одежде. Доброй ночи!

Ирина ушла к себе. За окном она увидела освещенную комнату дочери генерала Марии Григорьевны. И сама она была там, сидела за письменным столом, перед нею была стопка школьных тетрадок. Мария Григорьевна подняла голову и увидела Ирину. Ирина неуверенно кивнула ей. Дочь генерала не ответила, будто не заметив, и снова опустила глаза.

Ирина легла, устремив взгляд через окно вверх, где виднелось небо, на котором одна за другой появлялись звезды, окружавшие луну своим хороводом. Вдруг одна из них ярко вспыхнула, как спичка, и ее дрожащие лучи потянулись через стекло в комнату тревожно и маняще.