Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 126)

Я не надеюсь, что мне удастся выжить, когда вижу на экране телевизора груды организованного металла, предназначенного к убийству.

Я не надеюсь уже на разум, я не надеюсь уже ни на что.

Кого же мне любить – таких же слепцов, как я? таких же глупцов? таких же трусов и себялюбцев?

Я не люблю мужчин, потому что они самцы. Я не люблю женщин, потому что они продажны. Я не люблю детей, потому что из них вырастают мужчины и женщины.

Я не люблю природу, потому что она равнодушна ко мне. Я не люблю Землю, потому что она породила эту странную плесень, именуемую человечеством. Я не люблю Солнце, потому что оно когда-нибудь взорвется и уничтожит все, что я не люблю.

Я люблю только одного человека на Земле – своего сына; люблю его животной, инстинктивной любовью. Пламенеющая в глубоком мраке, эта любовь поддерживает меня своими ответными токами – и это единственное, что связывает меня с жизнью…»

Глава 28. Литературное объединение имени Лоренса Стерна

На Каменном острове я нашел медленное время. В пустых осенних аллеях играло тенями низкое солнце. Сашенька читала стихи: «На кленовых расписных листах напишу два слова: Слава, осень!..» Пробегали мохнатые собаки, зарываясь по брюхо в павшую сухую листву. Старый полуразобранный дом с забитыми крест-накрест окнами скрипел оторванной балкой, которая тихо раскачивалась на ветру, как маятник часов. Блестела Невка сквозь стволы, а где-то далеко, по Каменноостровскому мосту, полз игрушечный красный трамвай.

Мы прошли вдоль высокого, в два человеческих роста, глухого забора и вышли к воде.

– Лаврентий Родионович будут гневаться, – сказала Сашенька.

– Пустое… – рассеянно отвечал я.

– Не скажите. Вы манкируете своими занятиями. Он вообразит, что из-за меня…

– Почему у вас такой слог? – улыбнулся я. – «Гневаться», «манкируете»… Вы учились в пансионе для благородных девиц?

– Это от папеньки, – тоже улыбнулась она. – Он у нас любит патриархальное. Торчит на старине.

– Торчит? – удивился я.

– Ну да. Ловит кайф, иными словами.

И она взглянула на меня тем знакомым уже взглядом, в котором не поймешь, чего больше – наивности или лукавства.

Вообще-то Сашенька была права. Я «манкировал своими занятиями». Роман был заброшен; родной дом при ближайшем знакомстве обнаружил такую бездну нерешенных проблем и тайн, что у меня руки опустились. Герой безвозвратно утерян, а кооператив превратился бог знает во что, тут и десятью романами не расхлебаешь.

Вчера, например, в Правление поступил анонимный донос, что в квартире № 79 существует подпольная мастерская по изготовлению «фирменных» брюк – джинсов, «бананов» каких-то, чтоб их черти съели, и этих… Забыл слово. Короче говоря, шьют сами и присобачивают иностранные этикетки. Занимается этим супружеская чета Суриных – жена экономист, муж инженер. Добро бы пришлые люди, а то коренные члены кооператива, прописанные летуны… Конечно, надо доказать. Рыскаль взял на заметку… Но что делать мне? Еще и про Суриных этих писать, загромождать роман? Нет уж, увольте!

А не писать – нельзя. «Заратустра не позволяет», как говорил один популярный литературный герой.

На прошлой неделе обнаружили гигантскую обменную сделку на тринадцать обменщиков с участием кооператора Дресвянко из № 199. Взятки, подлог документов, маклерские махинации… Скучно. Это не считая нового притона в квартире № 6, в первом этаже первого подъезда – там, где «полярная ночь», как невесело шутят кооператоры. Квартиру освободили, поставили новые замки. Надолго ли?

И – уезжают, бегут потихоньку. Рыскаль то и дело подписывает документы на выезд.

Настроение у меня от всех этих дел порядком испортилось, я даже подумал, что зря вернулся из эмиграции: сидел бы вдали, сочинял, что придет в голову. Уж до «самопальных» джинсов вовек бы не додумался!

– А скажите, – вдруг спросила Сашенька, – у Завадовских есть дети?

Этими вопросами она постоянно ставила меня в тупик. После того как Сашенька прочитала в черновике первые две части романа, она непрерывно уточняла детали, которые мне лично казались несущественными. «Как звали ту девицу, с которой Евгений Викторович был в мастерской?» – «Да бог ее знает! Вероятно, Таня… Какое это имеет значение?!» – «А может быть, не Таня? Может, Сильва?» – и смеется. «Какая Сильва?! Демилле терпеть не может таких имен, пусть хоть раскрасавица!» – «Вот видите. Значит, имеет значение…»

Или: «Григорий Степанович музыку любил?» Откуда я знаю! «Вы должны все знать про героев…

Прямо-таки милорд в женской юбке. Впрочем, она всегда ходит в вельветовых брючках. Нет чтобы спросить об основной идее, символике, композиции, завязках-развязках… Чему там еще ее учили в школе? Ей же требуется знать, есть ли дети у Завадовских!

– Есть, – сказал я. – Сын Ростислав, пятьдесят первого года рождения, тоже цирковой артист. Эквилибр на першах. Вы довольны?

Никаких оценок Сашенька прочитанному не дала, кроме одного замечания, которое можно трактовать как угодно: «Я ничего похожего не читала». Собственно, я с такой оценкой согласен, я тоже не читал ничего похожего, потому и пишу этот роман. То есть писал. Остается лишь узнать, с чем Сашенька имеет возможность сравнивать. Все мои осторожные попытки выудить из нее пространное мнение наталкивались на мягкий, но решительный отказ: «Вы, пожалуйста, напишите до конца, тогда я скажу…»

И вот я, вместо того чтобы следовать этому вполне разумному совету, слоняюсь по Каменному острову – и ничуть, ничуть об этом не жалею! Осень стоит такая, что хочется заточить ее в рамку и повесить над щегловой клеткой в моей мастерской. А по Невке бесшумно скользит распашная двойка-академичка, и серебряные струйки воды стекают с лопастей весел при взмахе.

– Почитайте что-нибудь еще, – попросил я Сашеньку.

Она сидела на поваленном старом дереве и, прищурившись, смотрела на реку. Мне нравилось, что Сашенька не жеманится, читая свои стихи. Сами стихи были, к сожалению, типичны для начинающих: много чувства, искренности, но…

– «Я не перенесу печаль и гнев и стану, может быть, с годами проще, но как мне вновь перенести напев осенней осыпающейся рощи», – прочитала она и взглянула на меня: продолжать или нет?

Я кивнул, чувствуя себя мэтром.

– «Вхожу в нее неслышно, как в мечту, пронизанную музыкой и светом, и перечеркивают пустоту лишь струны веток, раненные ветром… В круженье листьев чудятся балы весенней зелени… Давно о ней забыли холодные деревья, и застыли их черные органные стволы…»

– Хм… Много красивостей, Сашенька, – сказал я как можно более мягко.

– Я знаю, – согласилась она. – А хочется так.

Мне стало стыдно. Чего я требую от девушки? Холодного отточенного ремесла, убивающего стихи? Между прочим, сам пишу, как хочется, зная, что только это имеет шанс дойти до читателя.

Это была наша первая прогулка, своего родя индивидуальное занятие литературного объединения, которое я взялся вести с легкой руки Храброва. Сашенька была свободна после ночного дежурства, и я предложил пойти на Каменный остров, чтобы поговорить о ее стихах. Мне не хотелось, чтобы Сашенька расценивала предложение как-то иначе, хотя на самом деле, конечно же, приятно просто побродить с молоденькой девушкой по осенним аллеям, послушать ее щебетанье, вспомнить молодость… Я порядочно усох над романом.

Литературное объединение существовало уже несколько недель и было, если можно так выразиться, постоянно действующим. Уже на первом заседании я объявил, что, поскольку мы все живем в одном доме, то приходить ко мне можно каждый день после пяти. Пленарные заседания назначили по средам, а остальные дни собирались кто придет и за чашкой чая под посвистывания щегла Васи вели беседы.

Ко мне записалось семь человек. Объявления о приеме вывесили в каждом подъезде на досках, где обычно появлялись сообщения о заседаниях Правления, призывы и приказы. Количество пишущих в нашем доме меня удивило. Простой подсчет показывал, что, ежели в доме с населением в тысячу человек обнаружилось девять литераторов, включая нас с Учителем, то в городе с четырехмиллионным населением их должно быть примерно 36 000! Притом я подозревал, что не все пописывающие члены кооператива откликнулись на мое объявление: многие смущаются этого занятия, иных могла напугать доска Правления. Как выяснилось позже, так оно и случилось. Впоследствии к нам прибавилось еще два человека, и я не знаю, скольких можно ожидать в дальнейшем.

Итак, кроме уже известных дворников и Сашеньки в литобъединение записались баснописец Бурлыко, Рувим Лазаревич Файнштейн, автор юморесок; его коллега по Правлению и вечный оппонент Всеволод Васильевич Серенков, пишущий этюды о природе; и – неожиданно – Валентин Борисович Завадовский, сочинивший трактат «Как я был телепатом», а потом принявшийся вдруг писать рассказы из жизни цирковых артистов.

Состав пестрый, что и говорить, – и по жанрам, и по возрасту, и по характерам.

Впоследствии возрастной разнобой еще увеличился, когда в объединение пришла дочка Рыскалей Марина, пишущая сказки, и Светозар Петрович Ментихин, давно уже работавший над мемуарами о строительстве Волховской электростанции. Об этом я еще расскажу.

Существовало одно щекотливое лично для меня обстоятельство. Я не знал, что делать с милордом. Пригласить его записаться в объединение – в высшей степени неэтично, это понятно; предложить ему руководство, честно говоря, не хотелось, хоть он и классик. Во-первых, для этого пришлось бы разрушить его инкогнито, но это не главное. Я считал, что Учитель – и по языку, и по эпохе, и по воспитанию – не сможет дать начинающим литераторам того, что смогу дать я – живущий в кооперативе с момента его основания. К счастью, милорд решил вопрос самостоятельно и вполне категорически.