Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 120)

– Клуб для трудных подростков, – сказал Рыскаль, считая последний вопрос милорда относящимся к клубу. – Вы ведь не работаете, мы вам будем платить, ставки у нас есть.

«Боже! Боже! – в ужасе подумал я. – Классик английской литературы будет преподавать язык молодым хулиганам, взятым на учет детской комнатой милиции?! Вот куда заводит меня роман, потерявший управление, вышедший из-под контроля. А этот клуб с дурацким названием “Полет”? Откуда он взялся? Я его не придумывал, клянусь!..»

Пока эти мысли гурьбой пробегали у меня в голове, милорд сказал:

– Я могу и бесплатно.

– Вот и прекрасно! – обрадовался майор. – Сейчас мы и писателя нашего пристроим, – он уже с любовью посматривал на меня.

– Уж не хотите ли вы создать литературное объединение юных правонарушителей? – спросил я с нескрываемой иронией, отчего майор опять помрачнел, уставился в чай, потер свое «воронье крыло».

– Небось в своих сочинениях ратуете за коллективизм? За борьбу с правонарушениями? А как самим взяться…

– Можете писать в «Воздухоплаватель», – предложил дворник Соболевский.

Я подумал, что «Воздухоплаватель», пожалуй, единственный печатный орган, который согласится на публикацию моего романа. Но объем? Впрочем, кто же будет ограничивать меня здесь объемом? Бумага есть, время тоже… Обидно, что тираж – один экземпляр, зато читатель у меня, несомненно, будет самый заинтересованный. Попутно, мельком я еще раз обрадовался за наш роман, который не только идет своим ходом, но заодно изобретает возможности собственного опубликования. «Похоже, я создаю замкнутое в себе сочинение. Глядишь, роман сам себя опубликует в романе, получит читательские отзывы и даже, чем черт не шутит, принесет кооперативу осязаемую, реальную пользу, чего нельзя сказать о большинстве других сочинений».

– Кстати, о птичках, – опять вступил Храбров. – Вы не могли бы почитать мои рассказы? Мне интересно профессиональное мнение.

– С удовольствием, – обреченно сказал я.

– И насчет литобъединения… Не такая плохая мысль! – воодушевился Храбров. – Народ мы наберем. Файнштейн юморески пишет, есть одна девушка-поэтесса. Баснописец есть… этот…

– Бурлыко? – спросил я.

– Откуда вы знаете? – удивился Храбров.

– И вам будем платить, – пообещал Рыскаль. – Поймите, людей нужно сплачивать. Григорий Степанович правильно говорил, земля ему пухом: общественную работу надо вести дома, а не на службе. Служба службой, а семья – семьей…

– А какая ставка? – поинтересовался я.

– Девяносто. Вот это деловой разговор! – обрадовался майор. – Но с подростками тоже придется… немножко…

«Значит, милорду примерно столько же за его знание английского языка… – размышлял я. – Глядишь, втроем с котом и проживем. Вот и дождались, что сочинение наше приносит нам дивиденды. Не слишком большие, правда, но ведь нужно оставаться реалистами, не так ли? Кто бы нам поверил, если бы за работу в подростковом клубе мы с мистером Стерном назначили бы себе зарплату в триста рублей?..»

Такие примерно мысли посетили меня во время паузы в разговоре, которую Игорь Сергеевич счел за согласие. Как человек дела, он тут же извлек из сейфа бланки трудовых соглашений, которые мы с милордом и заполнили, причем во избежание трудностей, связанных с отсутствием паспорта у Лаврентия Родионовича, майор сам предложил ему заполнить бланк на подставное лицо, а именно – на Светозара Петровича Ментихина, то есть совершил финансовое нарушение. У меня отлегло от сердца. Выдумывать милорду к русскому имени-отчеству еще и русскую фамилию было бы совсем неэтично по отношению к великой английской литературе! И так я трепещу при мысли – как на мои вольности посмотрят на туманных брегах Альбиона?.. Впрочем, Альбион далеко, и у нас критики найдутся!

Что же касается финансового нарушения честнейшего Игоря Сергеевича, то тут я все­цело на его стороне. Прежде всего не должно страдать дело. Пусть лучше страдает финансовая инструкция!

…Вот так и случилось, что роман наш, получив окончательную свободу, интегрировал авторов, включив их в свою сюжетную орбиту, и даже позаботился об их пропитании – скудном, но честном. Это дало мне повод, когда я шел осматривать покинутую квартиру № 33 еще раз поразмышлять о чудесных свойствах литературной фантастики, которая позволяет продержать несколько месяцев в космосе тетю Зою вместе с пивным ларьком, но запрещает назначить руководителю литобъединения зарплату более девяноста рублей. В конце концов, к черту объединение! Я мог бы легко нафантазировать себе другую должность и звание – вплоть до депутата Верховного совета республики! Но это уже будет не фантастика, а вранье. Большая разница.

Квартирка мне понравилась – она была в точности как моя по планировке, а следы уехавшей хозяйки присутствовали лишь в виде легкого запаха французских духов. Запах этот слегка смутил воображение автора, напомнил ему о прелестях жизни, вызвал в памяти иные образы, нежели образы персонажей… Почему, за какие грехи обречен я на эту сладкую каторгу – тратить драгоценные секунды жизни на то, чтобы изобрести жизнь другим, наполнить ее смыслом или доказать бессмысленность, наградить любовью или уничтожить презрением, самому оставаясь, по существу, вне жизни? Ведь не назовешь ею холодное одиночество в пустой комнате над клавишами механизма, способного оставлять на бумаге следы в виде букв, из которых слагаются слова, слова, слова… Ничего, кроме слов.

Храбров помог мне перенести кое-какие вещи из моей квартиры: стул, столик, чайные принадлежности, бумагу и пишущую машинку. Откуда-то появилась раскладушка вместе с матрасом, а комплект чистого постельного белья принесла неизвестная молоденькая девушка – ее звали Саша. Я почему-то подумал, что это и есть поэтесса, судя по ее смущению, – она меня этим выручила (не смущением, конечно, а комплектом), ибо мне удалось наскрести белья только на постель милорду, остальное пришлось отнести в прачечную.

Милорд во время переезда хранил олимпийское спокойствие, наблюдая по телевизору за состязаниями борцов вольного стиля, а позже вникая в тонкости бригадного подряда. Телевизор сразу привлек к себе внимание пожилого джентльмена, и он даже заметил, что роман в качестве информатора о современной жизни – это, конечно, славно, но телевизор объективнее.

Я немного обиделся и решил, что будет к лучшему, если мы отдохнем друг от друга.

Но еще больше меня обидел мой любимый кот, не пожелавший находиться в квартире с запахом французских духов. Приведенный туда, он сразу же начал скрестись в дверь и мяукать, так что пришлось вновь водворить его в квартиру к мистеру Стерну, где кот успокоился.

Я остался один, с ненавистью глядя на стопку листов черновика, лежавшую на подстеленной газете прямо на полу. Как вдруг появилась Сашенька с большой деревянной клеткой в виде круглого купола, где не сразу была заметна невзрачная птичка.

«Разве дверь была открыта?..» – рассеянно подумал я.

– Это щегол, – застенчиво произнесла она.

– М-м-м?.. – я несколько растерялся.

Девушка поставила клетку на пол рядом со стопкой листов черновика. Птичка скакнула с жердочки на жердочку и, наклонив головку, уставилась на меня бусинкой глаза.

– Я подумала… Вы ведь пишете роман. Надо, чтобы кто-то всегда был рядом, – проговорила Сашенька с несомненной убедительностью.

– Спасибо, – догадался сказать я, дивясь тонкому пониманию сути литературного процесса. «Надо, чтобы кто-то всегда был рядом». Не милорд – так щегол.

И тут же я с изумлением подумал, что эта молоденькая девушка – первый посторонний персонаж романа, к появлению которого я не имею ни малейшего отношения. Я ничего не знал о ней: откуда она взялась? Жила ли в кооперативе раньше? Чем занимается? Сколько ей лет? Кто ее родители? Все эти сведения я не имел права выдумывать, то есть не был властен над нею как автор. Между тем игнорировать тоже не мог. Вот она пришла со щеглом, живая, небольшого роста, с короткой стрижкой… Смотрит.

– Щегла зовут Вася, – сказала она.

– Что вы говорите! – с преувеличенной бодростью воскликнул я.

Я засуетился, предлагая ей чаю, усадил на единственный стул, включил электрический самовар, а сам продолжал разглядывать ее с какой-то жадностью, ибо давно не встречал живых людей.

На вид ей было чуть больше двадцати, над верхней губою слева была маленькая черная родинка, придававшая лицу некоторую пикантность. Девушка, несомненно, симпатичная. По всей вероятности, она случайно забрела в мой роман. Но тем лучше!

– Сашенька, вы живете в этом доме? – обратился я к ней.

– Да, уже второй месяц.

– А вы работаете или учитесь?

– Работаю. Медсестрой в родильном доме. Здесь рядом… А живу с родителями…

И вдруг нить разговора как-то странно оборвалась, возникла пауза. Я мучительно искал вопросы, но все они казались глупыми, плоскими.

– Вы мне не дадите… почитать? – несмело спросила она, указывая на листки черновика.

Самый благоприятный поворот беседы для автора! Во-первых, этим высказывается заинтересованность в творчестве, во-вторых, обещание продолжительности отношений, ибо не прочтет же она пятьсот страниц в одночасье!

– Это пока черновик… – явно кокетничая, промолвил я.

– Ничего, я разберу.

«Конечно, разберет! – ликуя, думал он. – Чего ж не разобрать, тем более что мои черновики не отличаются от беловиков – подобно Учителю, я никогда ничего не вычеркиваю».