Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 122)

– Егорушка пришел… Заходи… – низким голосом сказала дочь генерала, глядя прямо в глаза Егорке темным сумрачным взглядом.

– Пусть к себе идет, – недовольно проговорила мать.

– Ты ведь меня не выдашь… Не выдашь? – Мария Григорьевна привлекла его к себе, поцеловала в щеку, от нее пахнуло резким неприятным запахом.

– Маша… – умоляюще произнесла Ирина Михайловна.

– Садись с нами, – Мария Григорьевна с шумом выдвинула из-под стола кухонную табуретку.

Егорка увидел на другой табуретке, стоявшей поодаль, раскрытый плоский чемодан с никелированными замками. В нем лежали смятая грязная рубашка, темные очки с зеркальными стеклами, электробритва и распечатанный почтовый конверт – всё в беспорядке. Егорка уселся за стол, мать положила ему салата. Мария Григорьевна нетвердой рукой налила себе в рюмку водки. Мать заслонила ладонью свою рюмку, где было на донышке.

– Помянем отца… – Мария Григорьевна подняла рюмку над столом, немного расплескав, и выпила одним глотком. Мать нехотя прикоснулось губами к своей.

– Ешь, ешь, – поторопила она Егорку.

Мария Григорьевна некоторое время молчала, глядя за окно на ветхую, обвалившуюся местами штукатурку своего дома.

– Теперь я пропала… – сказала она.

– Не надо, Маша… – тихо сказала мать.

– И вы пропали… Все мы теперь пропали…

– Поел? Иди к себе, почитай… – мать выпроводила Егорку из-за стола, хотя к еде он так и не притронулся.

Он вошел в свою комнату, послушно взял книгу в руки и уселся на стул поближе к двери, весь обратившись в слух. Страх и тревога не унимались, он чувствовал, что ночью что-то случилось, потому не удивился, когда услышал из кухни глухие рыдания Марии Григорьевны.

– Не могу я так больше, не могу-у… – выла она сквозь слезы, а мать еле слышно успокаивала ее.

Рыдания затихли, наступила тишина, после чего Егорка расслышал вопрос матери, сказанный сухим высоким звуком:

– Деньги у него были?

– Были… – всхлипнула Мария Григорьевна. – Если б я знала… – она снова заплакала.

– Я вас не виню, – сказала мать.

– Вините! Вините! – с чувством воскликнула Мария Григорьевна.

– Вам надо бросить пить… – сказала Ирина, и Егорка сжался на стуле, ибо знал эти слова с малолетства. «Тебе надо бросить пить…» – вокруг этих слов всегда громоздились крики, ссоры и слезы, пьяные бормотания отца и тот запах, который он вспомнил сегодня, приблизившись к дочери генерала.

– А как? – крикнула в кухне Мария Григорьевна. – Как? Вы знаете?.. Я все пробовала, думаете, я не пробовала? Вот… – на кухне что-то стеклянно звякнуло. – Знаете, что это? Тетурам! Я уже месяц глотаю. На страхе держалась, три дня как прекратила, уговорила себя, что можно перестать пить эту гадость, больше не потянет на водку, а сама в глубине души знала: готовлюсь к запою, хочу запить…

– Вам ребенка надо, – сказала мать.

Вместо ответа вновь раздались рыдания, потом Мария Григорьевна сказала:

– Боюсь рожать. Вдруг урод родится… Да и не от кого, честно-то говоря…

– А вы возьмите на воспитание.

– Взять? – в голосе Марии Григорьевич блеснула надежда. – А вдруг с ним сорвусь?

– Не сорветесь. Это же все равно как убить, – сказала мать.

Последовало долгое молчание, потом тонко зазвенела рюмка, забулькало что-то, и вслед за тем из кухни донеслось странное и страшное хихиканье Марии Григорьевны:

– Ребеночка взять… хи-хи-хи… это вы неплохо… хи-хи… придумали… Мысль интересная… Может, и вы заодно возьмете, вместо мужа?

– Идите домой, Маша, – терпеливо сказала мать.

– Ага, разбежалась… Так и пошла. Кто меня там ждет? Нет уж, я сегодня погуляю… А потом, может, и ребеночка… Только лучше бы родить, как вы считаете, Ирина Михайловна? – пьяно бормотала генеральская дочь.

Послышался шум. Егорка понял, что мать с гостьей вышли в прихожую, и уткнулся в книгу. Мать открыла дверь.

– Простите меня, простите! – горячо зашептала Мария Григорьевна. – Не покидайте меня, мне очень плохо… Вы святая женщина, я много сделала вам зла…

– Может, останетесь у нас? – спросила мать.

– Куда ж я у вас? Меня сейчас рюмка ведет, она одна. Куда она захочет, туда и пойду…

Дверь тихо закрылась.

Мать вошла к Егорке и молча постояла над ним, в то время как он не смел поднять глаз от книги, чувствуя, что мать хочет и не может рассказать ему нечто важное. Ирина Михайловна опустилась перед сыном, положила руки ему на колени. Егор отложил книгу.

– Ну пойдем, хоть поешь… – сказала она.

– Мама, а правда моя фамилия Демилле? – вдруг спросил Егорка.

– Кто тебе сказал? – испуганно спросила она.

– Олег.

– Ах, Олег… Это фамилия нашего папы…

– А он говорит – моя. И еще он говорит… – Егор потупился, – что папа – преступник. Его милиция ищет.

Ирина Михайловна резко выпрямилась, схватила Егорку за руку, потащила на кухню.

– Ты не слушай его, Егорушка! Он врет! Папа скоро приедет! Вот, смотри, – она усадила сына на табуретку, метнулась к раскрытому «дипломату», извлекла из конверта письмо.

– Папа тебе письмо прислал. Прочитать?

Егорка молчал.

– Слушай! – Ирина Михайловна присела за стол, торопливо развернула листок, судорожно проглотила слюну. – «Егорушка!..»

И вдруг уронила голову на руки и расплакалась. Егорка подошел к ней, потоптался рядом. Он не знал, что говорить.

Мать подняла голову, утерла слезы.

– Это мы его разыскиваем, Егорка. Он заблудился в городе. Знаешь, как в лесу блудят? Так и он… Я в милицию заявила, милиция его ищет. А твоя фамилия – Демилле. Ты так и знай.

– Почему? – спросил он еле слышно.

– Потому что сын должен носить фамилию отца. Это была ошибка, мы ее исправим, правда? Чтоб не дразнили тебя. Слушай дальше.

Ирина глубоко вздохнула, обхватила сына одной рукою и продолжала:

– …Поздравляю тебя с началом первого в твоей жизни учебного года. Как мне хотелось быть с тобою в этот день и вести тебя в школу вместе с мамой, но… не получилось. Ты уж прости. Когда ты вырастешь, то поймешь, что не все наши желания исполняются и не все поступки зависят от нас. Это очень бессовестно, но это так. Есть такое слово «судьба», мой мальчик, оно обозначает слишком много, чтобы понять его, и слишком мало, чтобы прислушаться. Судьба – это то, что неотвратимо, от чего нельзя уклониться…»

– Мама, а что такое «неотвратимо»? – спросил Егорка.

– Это… – Ирина задумалась. – Это то, что наступит непременно…

– Как солнечное затмение? – спросил он.

– Как солнечное затмение, – печально улыбнулась она, еще крепче прижимая Егорку к себе.

– Слушай дальше. «Я желаю тебе судьбы, Егорушка. Она есть не у всякого, раньше я думал, что у меня ее нет. Теперь я вижу, что ошибался, и дорого плачу за эту ошибку. Я принимаю судьбу покорно, но тебе желаю другой – утверждающей и победительной, ибо нет ничего хуже, чем растерять себя и остаться с носом. Потому, Егорушка, ты носа не вешай, а учись драться за то, во что веришь. Желаю тебе удачи, а маме – покою! Твой отец».

Егор посмотрел на неровные прыгающие буквы письма, и ему захотелось заплакать. Показалось, что отец прощается с ним надолго, может быть, и навсегда, а слова матери о том, что он заблудился, вызвали в памяти узкие улочки Петроградской стороны с неказистыми грязными домами и пугающими названиями: Подковырова, Подрезова, Бармалеева… Здесь и впрямь можно было заблудиться.

– Ты все понял? – строго спросила мать.

Он кивнул, чтобы избежать лишних расспросов. Ирина Михайловна с сомнением посмотрела на сына и спрятала письмо в конверт.

С того дня матери будто вновь завели пружину. Она стала деятельна, восстановила телефонную связь с генеральской квартирой и вечерами подолгу беседовала из своей комнаты с Марией Григорьевной, причем в ее голосе преобладали нотки решительные и убеждающие – с ними Егорка достаточно был знаком. Сути переговоров он не знал, мать беседовала за закрытой дверью.