Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 124)

Егорка насторожился.

– Он в командировке, – произнесла мать спокойно.

На крик выбежала Любаша с марлевой повязкой на лице, которую она сдернула, бросаясь к Ирине целоваться. Они обнялись, сначала смеясь, потом плача, потом снова смеясь. У Егорки отлегло от сердца, он видел, что у матери камень упал с души.

– Любаша, ты уж не обижайся, что мы так… Ты же знаешь… То одно, то другое… – повторяла мать, утирая слезы.

– Да ладно тебе! Кто старое помянет… Не до обид сейчас. Из меня этот чучмек все соки высасывает, – засмеялась она. – Пойдем, покажу. Тяжело рожать на старости-то лет!

Гурьбой прошли в Любашину комнату, где в деревянной кроватке лежал пузом вверх смуглый чернявенький ребенок, наудачу болтая в воздухе ручками и ножками. Мать вытащила из сумки пакет.

– Вот тут… приданое…

Любаша развернула. Там были распашонки, пеленки, подгузники – все веселенькое, разных цветов. Любаша поцеловала Ирину.

– Как назвала-то? – спросила мать.

– Ибрагим, представляешь! – вмешалась бабушка Анастасия. – Что с нее взять, с дурехи! Ни одного нормального имени в доме!

Сзади уже набежала к кроватке интернациональная стайка Любашиных детей: Ника, Шандор, Хуанчик. Бабушка Анастасия подняла на руки Ибрагима, развернула личиком к публике.

– Зюк-зюк-закардель! Зюк-зюк-закардель! – энергично пропела она, покачивая на руках Ибрагима в такт этой привычной припевке, с которой нянчила всех малых детей – от Евгения Викторовича до Хуанчика. Похоже, Ибрагиму нравилось, что он находится в центре внимания. Он смешно задергал ручонками и улыбнулся беззубым ротиком.

– Смотри, улыбается! Улыбается! – обрадовалась бабушка. – Как же мне звать-то его? Ириша, подскажи хоть ты! Что за имя! Хочется поласковей, смотри, какой мальчик прелестный… Ибрагим уж больно не по-русски.

– Ибрик, – посоветовала Ирина.

Ватага детей дружно расхохоталась, на все лады повторяя: «Ибрик! Ибрик!» Потом пошли варианты: «Брумик», «Ибрагиша», «Рагишка»…

– Рагишка, – утвердила бабушка Анастасия.

С этим именем ребенок был вновь водворен в кроватку, и толпа детей вместе с Егоркой убежала в детскую. Егор был тут же включен в коллективный творческий процесс: шили латиноамериканский костюм Хуанчику и клеили из бумаги сомбреро для детсадовского праздника, посвященного освободительной борьбе народов. Хуанчик и по внешности, и по крови был достойным представителем Латинской Америки. Егорке досталось красить картонную тулью сомбреро черной краской. Ника строчила на машинке, а Шандор, сопя, обметывал нитками края курточки.

Егорка заметил, что мать с Любашей, выйдя из спальни, уединились в дедовом кабинете и прикрыли дверь. Бабушка Анастасия вошла к детям с озабоченным лицом и, дав несколько советов, увела Егорку в кухню. Там она сначала угостила его оладьями с вареньем, а потом пристроилась рядом за столом.

– Егорушка, ты мне скажи: где папа? – вдруг строго спросила она, глядя на Егорку сквозь очки увеличенными круглыми глазами.

– В командировке, – нехотя ответил Егорка, жуя оладьи.

– Что это за командировка такая! Нет, я чувствую, что-то у вас неладно… Как вы летом отдохнули?

– Хорошо.

– Бабушка как себя чувствует? – продолжала допрос Анастасия Федоровна.

– Какая? – безмятежно переспросил Егорка.

– Бабушка Серафима. Вы ведь к ней ездили отдыхать…

– Не. Мы на даче были у Григория Степановича, – сказал Егорка.

Бабушка Анастасия подобралась и вдруг, упершись в стол руками, закричала!

– Ирина! Люба! Идите сюда!

На крик появились мать с Любашей, а за ними и все дети. Бабушка Анастасия замахала на детей руками: прочь, прочь отсюда! Выпроводили из кухни и Егорку. По решительному виду бабушки, по грозному блеску ее очков дети догадывались, что в кухне будет что-то интересное, а потому, скрывшись из глаз, навострили уши в соседней комнате.

Впрочем, прислушиваться было ни к чему. Голос бабушки Анастасии, слава богу, был еще крепок.

– Ириша, вы где отдыхали летом? – спросила она медоточиво, отчего Егорке захотелось выскочить и предупредить мать о подвохе. Но Ирина не почуяла яду в словах свекрови и ответила заготовленной фразой:

– У мамы были. Вам привет…

– Ах, у мамы… Так-так… А кто это такой Григорий Степанович? И почему Егорушка говорит, что вы у него жили на даче? Женя был с вами? – перешла в наступление Анастасия Федоровна.

Последовала пауза, потом Любаша сказала:

– Нашла кого слушать! Ребенка!

– Его-ор! – позвала бабушка Анастасия.

Егорка, потупясь, вошел в кухню. Не успела бабушка Анастасия приступить к допросу, как мать, будто защищая, привлекла Егорку к себе, призналась:

– Егор правду сказал. Не были мы в Севастополе. Женя с весны с нами не живет.

Тут же последовали слезы, и сердечный приступ, и упреки… словом, началось то, что так характерно было для Анастасии Федоровны, всегда руководствовавшейся благими намерениями, волнением за детей, любовью к порядку и миру, но при том, несмотря на искренность чувств, сеющей вокруг раздор и беспорядок, слава богу, обычно кратковременные. Искренность переживания оправдывала в ее глазах те мелкие, но многочисленные обиды, которые она наносила ближним. Впрочем, и ее обижали, в семействе Демилле друг с другом не церемонились.

Напрасно Любаша убеждала мать, что старший сын жив-здоров – звонил не так давно, голос бодрый, а что врал про отпуск, так это не хотел волновать… Все напрасно! Слезы и упреки детям сыпались градом, пока не прошли сами собою, как летний дождь. Ирина с Егоркой отправились домой, так и не посвятив бабушку Анастасию в главную новость – что живут они уже несколько месяцев на новом месте, этого объяснить никак было невозможно.

Егорка понял одно: бабушка и тетя Любаша ничегошеньки об отце не знают – где он и что, – а значит, помочь в розыске не могут. Его голова начала изобретать проекты, надо сказать, довольно остроумные, но фантастические. Например, Егорка додумался объявить о пропаже папы по телевизору, но мать этот проект отвергла, сказав, что там своих забот хватает.

Тогда родилась мысль расклеить по городу объявления, и Егорка заготовил текст: «Папа! Мы ждем тебя. Приходи!» Далее следовал адрес… Мать невесело улыбнулась и объяснила, что отец может не догадаться, к кому обращено объявление. Мало ли отцов шатается неизвестно где? Егорка затею забраковал: обращаться к собственному отцу как-нибудь вроде «товарищ Демилле» было выше его сил, да и объявлений на весь город требовалась уйма.

Пока он придумывал возможность поиска, наступило новое событие. В следующее воскресенье Мария Григорьевна взяла их с собою в Дом малютки, где ей обещали выдать ребенка. Егорка узнал, что этому посодействовал милицейский майор Рыскаль, да и мать была причастна советами. Мария Григорьевна, когда ехали, называла Ирину «крестной матерью», храбрилась, шутила, была бледна, как свеча.

В Доме малютки на проспекте Обуховской Обороны, у черта на куличках, им выдали мальчика Митю трех с половиною лет – худенького, нескладного недоросточка, стриженного наголо, с синими, как васильки, глазами. Выбор свой Мария Григорьевна совершила заранее, теперь же состоялась лишь процедура оформления документов, и все равно без слез не обошлось. Когда воспитательница, подведя Митю к скамье, где сидели обе женщины и Егорка, объявила, не подумав: «Митя; вот твоя мама!» – мальчик растерялся и от растерянности счастья обхватил руками колени обеих женщин – Марии Григорьевны и Ирины, уткнувшись головою в тесный промежуток между ними. И обе они, повинуясь инстинкту, разом наклонились к нему, так что чуть не сшиблись лбами, и принялись ласкать. Потом Мария Григорьевна взяла Митю на колени.

На обратном пути Егорка вел мальчика за руку, как старший брат, а в метро объяснял ему разные тонкости. Митя впервые здесь оказался.

Кстати, в метро у Егорки созрел третий план поисков отца, показавшийся ему надежным. Он рассудил, что все люди в городе ездят на метро, а значит, на поверхность въезжают узенькой струйкой эскалатора, где их можно легко заметить. Заблудший отец наверняка ищет дом с помощью метро, соображал Егорка, как же иначе? Вот тут-то, у выхода с эскалатора, его и можно подкараулить.

Он решил приступить к исполнению плана назавтра же, в понедельник, после «продленки».

А воскресный вечер тот прошел за чаем в квартире Демилле. Впервые, кажется, с апреля в доме веяло покоем и радостью. На столе, за которым расположились два мальчика и их мамы, рядом с тортом стояли уголками две новенькие зелененькие метрики – одна на имя Егора Евгеньевича Демилле, другая – Дмитрия Григорьевича Николаи. «И сын, и брат…» – как сказала Мария Григорьевна про Митю.

На следующий день Егорка занял наблюдательный пост у выхода с эскалатора станции метре «Петроградская».

Лица всплывали к нему из земных глубин, неся на себе печать некоей торжественности, строгости и одухотворенности, как и приличествует живым существам, выходящим на свет божий из царства тьмы. Плавный ход и мерный шум эскалатора делали картину еще величавее; уже не люди, а бледные тени людей чредой всходили на поверхность, и не было им конца и краю…

У Егорки рябило в глазах, и когда он прикрыл их, стараясь мысленно восстановить лицо отца, то понял, что не помнит его.

Отступ одиннадцатый «Из исповеди заблудшего»