Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 118)

Куда же дальше?

У меня явилась мысль посвятить анализу моего положения и мыслям на сей счет нечто вроде письма самому себе, в котором необходимо было четко поставить вопросы и попытаться найти на них ответы. Таков был первый результат «очищения».

Во всяком случае, это было занятие. Меня по-прежнему смущали неудобства, которые вынужденно терпела Аля, ютясь на кухне, но я все же попросил на следующий день авторучку и бумагу и уселся за стол, надеясь собрать самые здравые из своих мыслей.

Однако меня прервал Николай Иванович. Он явился после работы радостный и сообщил, что ему удалось решить проблему моего «карцера», как он выразился. В этом же подъезде, двумя этажами ниже, обнаружилась однокомнатная квартира без хозяев, которую я мог временно занять.

– Как это – занять? – не понял я.

– Хозяева в отъезде, просили присмотреть, – объяснил он.

– Но я не могу сейчас платить… – замялся я.

– Платить не нужно. Вы будете как бы сторожить.

– Что ж… – я пожал плечами.

– Столоваться будете у нас. И без всяких церемоний, – сказал Николай Иванович.

– Право, мне неловко, – я действительно почувствовал неудобство.

– Неловко штаны через голову надевать, – парировал Николай Иванович. – А между людьми все ловко, когда по-людски.

Переезд совершился быстро и деловито. Меня проводили вниз, в пустую однокомнатную квартиру. Юноши несли раскладушку с матрасом, столик и стул. Аля шествовала с пачкой чистого белья. Я нес выданные мне женою Николая Ивановича мыло и мочалку, а также кипятильник со стаканом, ложечкой и пачкою чая.

Это была моя первая собственная квартира с момента исчезновения дома. Когда молодые люди ушли, я осмотрел ее. Ничего примечательного не обнаружилось, за исключением странной темноты в окнах. Подойдя к одному из них, я увидел, что оно смотрит в невыразительную кирпичную стену, расположенную буквально в двух метрах от меня.

Открытие меня удивило.

Глава 26. Кстати о птичках

…Между тем птички летят себе, трепеща пестрыми крылышками, в теплые края, попеть там на досуге зимы, покукарекать всласть, поскольку у нас теперь осень, бабье лето слабо согревает стынущую кровь, так что приходится заниматься производственной гимнастикой в виде «клопотания» по клавишам пишущей машинки, как выражается один молодой автор. Средний палец правой руки, коим я осуществляю творческий процесс, покрылся на подушечке твердой мозолью – еще бы! отмолотить такое количество букв! – стопка исписанной бумаги достигла опасной высоты и удерживается в равновесии лишь в тихую погоду, при ветре же колеблется, изгибается в пояснице и рассыпается быстрым веером по полу, так что потом приходится, ползая, собирать листки, заодно и припоминая – что же на них написано.

По правде сказать, я поразился нашему с мистером Стерном сооружению, когда увидел его вблизи. Возникло уважение к самому себе при виде выходящего на Подобедеву оштукатуренного торца, освещенной искусственным светом щели, парадных с шифрованными замками, которые уже успешно не работали, то есть были расшифрованы, и даже расписанного на космические темы лифта, в котором мы с учителем поднимались на девятый этаж к дверям моей квартирки.

Все здесь было заботливо выдумано нами с Учителем долгими вечерами за чашечкою кофе, когда вели неспешные беседы, а кот Филарет вздымал свое белое брюшко, развалившись в старом потертом кресле. Понятно теперь то волнение, с каким я подходил к дверям своего брошенного жилища. Прежде чем сунуть ключ в скважину, я покосился налево, бросив скользящий взгляд на противоположную моей дверь квартиры 287, которую занимало семейство Демилле. Ничто в ее облике не изменилось; тут же я услышал из-за двери звонкий Егоркин голос: «Мама, а что такое “неотвратимо”?» – и глухие неразборчивые объяснения Ирины Михайловны.

– Хм, «неотвратимо»… – сказал милорд. – Что за странный вопрос?

– Они читают письмо Демилле Егорке, – объяснил я. – Помните, первого сентября, накануне открытия дискотеки?

– Как же они его получили?

– Через Марию Григорьевну. Я потом расскажу, – сказал я, поворачивая ключ в замке и распахивая дверь квартиры…

…чтобы тут же пасть жертвой своей фантазии.

Об этом я как-то не подумал, когда писал о страшной проблеме, нависшей над кооперативом: проблеме пустующих квартир, превращаемых в притоны и ночлежки. Что стоило, например, проявить предусмотрительность и заселить собственную квартиру хоть студентами! Хоть под дворницкую ее временно использовать! Но нет, не догадался. В результате такого авторского недосмотра квартира имела плачевный вид.

Повсюду валялись пустые бутылки, постель была грязна и всклочена, мебель сдвинута… По счастию, не были разворованы книги, во всяком случае, на первый взгляд. Видимо, мою квартирку использовали лишь для интимных свиданий, настоящий преступный элемент до нее не добрался – и то хорошо!

– Гиперболы и метафоры мстят сочинителю, – заметил милорд, осматривая интерьер.

Мы немедля принялись за уборку, и уже через час квартира вновь обрела жилой вид, на кухне стояло блюдечко с молоком для Филарета, а мы с мистером Стерном пили чай тут же, готовясь к ответственному и не слишком приятному делу – разговору с собственным персонажем.

Я медленно начинал догадываться, что бесповоротно, навеки осложнил себе жизнь, придав стандартному кооперативному дому массу особенностей, вторгшись в жизнь соседей, которых до того знал не более чем в лицо, и придумав каждому из них характеры, судьбы и даже походку. Благодаря этому мои соседи-кооператоры, превратившись в персонажей, стали мне родными, я же по-прежнему оставался для них не более чем незарегистрированным бегуном, литератором-сибаритом, пописывающим свои сочинения в благородном отдалении и не желающим участвовать в общественной жизни.

Короче говоря, зрело зерно конфликта.

Но об этом, повторяю, я лишь начинал догадываться, тогда как проблему прописки следовало решить немедленно. Случай щекотливый, что и говорить… Держу пари, милорд, что ни одному из моих соотечественников никогда не доводилось прописывать у себя иностранных классиков, прекративших бытие два века назад.

– А в чем сложность?

– В отсутствии паспорта, милорд, и полной невозможности его получить.

– Почему?

– Кроме меня, некому удостоверить вашу личность.

– А Мишусин?

– После того, как мы с ним так обошлись?

– Да, вы правы… А Свифт, Смоллет, Филдинг?

– Для нашего паспортного стола эти свидетели столь же ненадежны, сколь и эфемерны, вот если бы вы были хоть дальним родственником Ирины Михайловны, приехавшим из Житомира…

– Из Житомира? Почему?

– Или двоюродным дядей инженера Вероятнова… Но никак не английским классиком!

– Что же делать?

– Понадеемся на случай, милорд… Кстати, как звали вашего папу?

– Сударь!

– Простите, милорд, это важно.

– Сэр Роджер.

– Следовательно, русский эквивалент… Родион? Вы не возражаете?

Милорд лишь пожал плечами, давая понять, что он не хочет участвовать в обсуждении никчемных вопросов.

Далее мы отправились к Рыскалю, оставив Филарета сторожить наше жилище. На лестничной площадке у лифта я столкнулся с Саррой Моисеевной, которую не видел уже страниц шестьсот, а потому забыл даже, как она выглядит.

– О, ви вернулись, – сказала она. – Такое счастье. Я таки не знала, что поделывать с вашей сестрой.

– А что такое?

– У нее часто бывали гости. Они танцевали ночью!

– Не волнуйтесь, больше этого не повторится, – сказал я, пропуская в лифт старушку, а за ней милорда.

До первого этажа доехали молча. В щели милорд спросил шепотом:

– У вас есть сестра?

– Вообще-то есть, но думаю, что речь шла не о ней.

– О ком же?

– Понятия не имею.

– Сударь, должен вам указать, что вы плохо знаете персонажей своего романа.

– А если она не персонаж? – спросил я, чем сбил старика с толку.

Это было слишком для него – путешествовать в собственном романе, натыкаясь на совершенно неизвестные фигуры. Честно сказать, это было слишком и для меня, воспитанного в классической традиции, но в данном случае я готов был простить роману любые фортели, лишь бы он спокойно добрел до конца, а не заставлял меня тянуть этот нескончаемый марафон еще семьсот страниц. Так что я решил не проявлять интереса к загадочным фигурам, дабы не удлинять повествование.

Не без трепета приближался я к дверям второго подъезда нашего дома, путешествуя с мистером Стерном по ущелью в обратном направлении. Именно там помещался штаб кооператива, мысленно оборудованный нами с Учителем много страниц назад, а в штабе том сидел персонаж, никогда не виданный мной, в отличие от соседей. Он был целиком взят из головы, воображен, сконструирован из милицейских погон, доверия к власти и детских воспоминаний о страшных давках у ворот стадиона «Динамо». И вот сейчас предстояло с ним познакомиться. Воображение держало экзамен.

Пикантность ситуации состояла в том, что Игорь Сергеевич Рыскаль, персонаж мой, выдуманный от подметок сапог до козырька фуражки, являлся тем не менее комендантом дома со всеми вытекающими отсюда полномочиями. Он зависел от меня как герой, я же зависел от него как гражданин. Получающаяся путаница почему-то напомнила мне сюжет одного из рассказов Марка Твена, где герой оказывается собственным дедушкой. Вы не находите, милорд?

– Вы бы лучше подумали о том, что будете говорить Рыскалю: правду относительно меня или же изложите вымышленную версию, – отозвался шагавший сзади по ущелью милорд.