Дмитрий Баскаков – Маг и нимфа, или неправильное фэнтези (страница 92)

Я пожал плечами:

— Смотря какой она будет.

— Интересно будет послушать, — пробурчал из своего угла префект. На него не обратили внимания.

— Я начну издалека, — предупредила Мелисса, проводя ладонями по лицу и одновременно оправляя волосы кончиками пальцев. — Извиняюсь за это, но иного пути я не вижу.

Она замолчала.

— Мы слушаем, — сказал шеф.

— Всю свою жизнь, — бросив злой взгляд в его сторону, начала говорить женщина. — Я была жрицей Фериссии. Я и сейчас ею остаюсь, — добавила она быстро, словно боясь, что мы сей же час начнём спорить. — Просто я не боюсь испачкаться, как многие из тех, что ревностно блюдут свою праведность, но при этом за всю жизнь не совершили ни капли полезного. Итак, я была жрицей: в горе и в радости, в нужде и в изобилии... Наша община была небольшой — в лучшее время около ста человек — и мы выживали так, как могли. Я всегда давала им всё, что могла, — я правда давала — почти не получая взамен. К счастью, Димеона росла примерной помощницей, и я была счастлива знать, что, когда она подрастёт, я смогу передать ей свою ношу... Это было достаточно тяжело, я не спорю, но, когда трудишься, жизнь кажется легче, и я старалась делать всё, что было в моих силах... Получилось ли это? Думаю, да: со мною им было лучше, чем было бы без меня, так что я ни о чём не жалею.

Она протяжно вздохнула и вновь замолчала, словно пытаясь собраться с мыслями. За столом воцарилась тишина, лишь префект продолжал ёрзать на своём стуле — колени его торчали выше столешницы, и это выглядело комично.

Внезапно жрица фыркнула.

— Забавно, — сказала она. — Никак не могу обойтись без этой фразы, хоть она выражает совсем не то, что я бы хотела сказать... Что поделаешь? Значит, так: «Потом явились Они». Не то чтоб мы жили совсем в изоляции — нет, мы знали, что в двух днях пути есть деревня диких людей, а рядом — ещё одна, а они знали про нас. Иногда они приходили за помощью — как правило, за лекарствами, снадобьями — и я давала то, что могла, и им тоже, хотя в общине это и не одобрялось. Иногда мы и сами наведывались к ним в поселения, когда была нужда в чём-то, чего нет в лесу, и они почти всегда помогали, ибо знали, что и сами мы будем помогать им, возникни такая необходимость... Так продолжалось из года в год, месяц за месяцем — но в этот раз вдруг явились Они. Эти явно были не местные, хотя в тот момент мы об этом не думали, потому что... Вы ведь знаете, что произошло?

Мы кивнули — все трое, хотя эльф сделал это с неохотой и лишь под давлением взгляда волшебника.

— Хорошо, — Мелисса с облегчением выдохнула. — Это избавляет меня от необходимости излишне вдаваться в подробности, которые я не могу назвать особо приятными. Я могу лишь добавить, что те, кого помогла разогнать Димеона (это был первый раз, когда она приняла Силу, и, как я могу видеть, теперь это получается у неё всё лучше и лучше; главное, чтобы девочка не впадала в крайности, и тогда всё будет в порядке) — так вот, эти были лишь первой волной. На другой день те, кто смог убежать, привели с собой новых людей — больше, намного больше — так что, если б не помощь жрецов ближайших общин и не милость Фериссии, я не очнулась бы после той тёмной магии, которую мне тогда пришлось применить. В первый раз половина из них убежала — во второй раз не выжил никто. Да, я была беспощадна, но я понимала, что третьей волны моим людям не пережить... Это не было здорово, но было необходимо, — сказала она, глядя в упор на префекта. Тот выглядел решительно несогласным, однако спорить не стал.

— Забавно, — помолчав, продолжала жрица. — Прошёл всего год, а мне кажется, будто вся жизнь прошла вот так вот, в трудах и заботах... — она глубоко вздохнула. — В общем, после того случая в общине наступил хаос: было много убитых, ещё больше раненых, а я сама лежала беспомощная от ран и от истощения и ничем не могла им помочь. Я ела с ложечки и постоянно проваливалась в беспамятство. Но в те минуты, когда сознание возвращалось ко мне, разум мой был на удивление чист, и я думала — всё пыталась понять — в чём причина того, что случилось, и что мы можем сделать для того, чтобы этого больше не повторилось.

Она встала и прошлась немного по комнате — походка её была твёрдой, но грациозной, хоть ковёр и гасил по-прежнему звуки шагов.

— Не знаю как, но я выжила, — не оборачиваясь, сказала она. По щеке префекта прошёл нервный тик. — Возможно, на то была воля Фериссии, возможно, я сама понимала, что нужна этим людям, что без меня девчонка не справится в грядущее тяжёлое время. Так или иначе, в один день я открыла глаза и поняла, что жива. В общине всё было по-прежнему: кое-как схоронили убитых (без жрицы — виданное ли дело?!), кое-как избавились от нечестивых предметов, что притащили с собой чужаки. Большинство людей стояли на том, чтоб идти дальше в лес, ибо прежнее место больше небезопасно, только вот...

Женщина дошла до окна и остановилась, глядя на город. Солнце исчезло за горизонтом, кое-где уже зажглось освещение.

— Видишь ли, — Мелисса говорила теперь совсем тихо, и тон её был слабым, почти извиняющимся. — Когда ты — жрица, ты знаешь значительно больше, чем остальные, ты знаешь всё обо всех, ты видишь больше, значительно больше, чем видят другие, может быть, даже больше, чем смертным положено видеть, и тогда волей-неволей ты начинаешь, наконец, думать.

Она повернулась к нам, но я почти не мог видеть её лица — сейчас женщина выглядела лишь силуэтом на фоне по-прежнему светлого за окном вечернего неба.

— Уйти дальше в лес, они говорили, — сказала она. — «Мы были прокляты за недостаточно истовое следование закону Фериссии...» Только, видишь ли, я была в тех общинах, которые пошли этим путём. Это всегда выглядит одинаково: сначала — куча энтузиазма, люди восторженно носятся со священными текстами, потом переходят на чисто растительное питание (раньше мы иногда убивали животных, когда было больше нечего есть, хоть всегда и старались, насколько могли, восполнить потери природы, загладив тот вред, который доставили), затем начинают следовать закону Фериссии слишком буквально, превращая всю жизнь в сплошное служение, потом истекают людьми, когда все способные к продолжению рода вдруг подаются в отшельники или попросту погибают как полные идиоты (прости меня, Фериссия), моря себя голодом или, к примеру, не в силах причинить вреда стае голодных волков, и в конце от них остаётся лишь горстка людей, состоящих друг с другом в близком кровном родстве... Потом и они исчезают.

Мелисса вздохнула. Голос её был теперь совсем грустным, грудным, словно шёл откуда-то из глубины.

— Самое страшное, что это случается постепенно, медленней, чем люди могут заметить, так что, когда станет наконец-то понятно, что жизнь иссякает, делать что-либо становится уже поздно. Не этого я желала для своего народа — я хотела, чтоб мои люди жили и радовались, чтобы они шли вперёд, а не пятились от дремучего страха, что они приняли за добродетель, гоня себя в прошлое, откуда нет выхода. Гоня себя в прошлое, человек в конце концов превращается в выродка, а потом умирает. Это — абсолютный закон, и спорить с ним бесполезно. Многие из отщепенцев владеют тем, о чём у нас догадываются лишь единицы — они могут общаться с животными, например, это правда, вот только они добиваются заметных успехов в чём-то одном, пока всё остальное катится под откос. Многие из них проводят целые дни, целые месяцы, сидя на одном месте и глядя вдаль или прижавшись друг к другу, словно дети без матери. Когда люди племён вроде нашего видят это, у них наворачиваются на глаза слёзы от умиления: мол, посмотрите! Какая сакральная близость! Какая духовность!.. Они не понимают, что убогость (прости меня, Фериссия) — ещё не признак святости, а эти люди на самом деле просто проводят дни попусту, поскольку в их жизни больше ничего нет. Я пыталась с ними общаться, объяснять им, что в то время, пока они лежат без движения, кто-то делает что-то действительно значимое, полезное для себя и других, что жизнь дана им Фериссией не для того, чтоб сидеть в своей раковине, боясь двинуть пальцем, чтоб не причинить кому-то вреда, но для того, чтобы приносить пользу, что она и без того чересчур коротка, чтоб её можно было песком пропускать между пальцев, они... Они как животные: они слушают и не понимают. Некоторые из них даже перестают разговаривать — разумеется, это крайние случаи, но племена, подошедшие к своему концу, уже действительно почти не общаются ни с чужими, ни между собой. Они не помнят своего прошлого, не видят будущего, а те легенды, что рваной нитью передаются из уст в уста, на самом деле рассказывают о людях, живших до них... Они не догадываются даже вплести свои имена в эту нить и исчезают бесследными, безымянными, как заезженную пластинку повторяя заученные когда-то строки, но не понимая даже их смысла.

Женщина у окна замолчала, собираясь с мыслями. Снаружи становилось темнее — сгущались первые сумерки.

— Говоря проще, передо мной стоял выбор, — повела лесная жительница свой рассказ дальше. — Или дать им загнать себя в ловушку, из которой слишком многие до них не смогли найти выхода, или употребить всё своё мастерство, всю свою убедительность, всё своё обаяние, если потребуется, чтоб дать им шанс почувствовать, что они могут не только пятиться или топтаться на месте, но и идти, наконец, вперёд.