Дмитрий Баскаков – Маг и нимфа, или неправильное фэнтези (страница 47)

— Не знаю. Прости, Димеона, я правда не знаю.

Димеона вздохнула, но тут же перешла опять к возбуждению и начала пересказывать слова Мелиссы о том, что дети могут жить куда ближе к Фериссии, чем мы, взрослые. На последней фразе я улыбнулся.

Вокруг нас была Сивелькирия. Вода бежала у нас под ногами, закручивалась водоворотами. С крыш лилось, и мы старались держаться ближе к центру проспекта, но это не всегда удавалось — вокруг было слишком много людей. Несколько раз навстречу нам проезжали телеги, забранные мешковиной. Один раз позади послышался свист бича, и мы поспешили скорей вжаться в стену, чтобы пропустить высокую карету, покрытую чёрным лаком — пару дней назад из такого же экипажа на нимфу в упор глянул эльф в цветном балахоне, да так, что девочка потом битый час приходила в себя, повторяя, как мантру, фразу о том, что он-де мог сделать с ней всё, что угодно. Я так и не понял тогда, что это было, но то, что настолько напуганной посланницу леса я прежде не видел, — факт.

Когда двигаешься в толпе, все силы уходят на то, чтобы лавировать между людскими потоками, и для того, чтобы думать о чём-то ещё, не остаётся времени. Так вышло и в этот раз: постепенно все мысли исчезли, уступив место не образам даже, а, скорей, ощущениям: вода, летящая каплями с неба и затекающая мне за шиворот, толстяк впереди, которого мы никак не можем обойти, рука Димеоны в моей ладони, стены чёрного камня, брусчатка с бегущими по ней ручьями воды, глаза встречных, раздающиеся в толпе возгласы, витрины, смог, дождь. Внезапно Димеона остановилась — рука её напряглась. Сделав по инерции лишних полшага, я тоже остановился и оглянулся на девушку, но та смотрела не на меня, а вперёд по проспекту. Я повернул голову, чтобы проследить направление её взгляда.

Впереди, шагах в десяти от нас, у края улицы остановилась дощатая повозка, бесцветная, как и всё в этом городе. Дерево давно выгорело и приобрело тёмно-бурый, почти чёрный оттенок, на ободах была ржавчина. Коричневый брезент был откинут — под ним прямо под дождём лежали свиные туши. Телега была грязной, в застарелых подтёках. Вода, стекавшая на мостовую, казалась чуть розоватой, хотя оттуда, где мы стояли, сказать наверняка было нельзя.

Я вновь оглянулся на Димеону — девочка стояла неподвижно и, не отрывая глаз, смотрела на страшную повозку. Лицо её не выражало никаких эмоций, но ладонь в моей руке оставалась напряжена. Вокруг по-прежнему шли люди — один из них чувствительно толкнул проповедницу в спину, пробормотав что-то неодобрительное, но жрица даже не поглядела в его сторону. «Не рановато ли я отпустил Василису? — подумал я с беспокойством. — Если сейчас она захочет что-нибудь учудить...» Я вновь обернулся к телеге.

Из дверей лавки, возле которой остановился мясник, успели выйти двое — по виду рабочие — и теперь о чём-то горячо спорили, поминутно указывая на мясо. Димеона молча смотрела, в лице её не было ни кровинки. Придя, видно, к какому-то соглашению, мужики одну за другой перетаскали в помещение три туши. Потом один из них забрался в телегу и принялся прямо посреди улицы разделывать четвёртую. Из-под топора летели ошмётки. Вся операция продолжалась не более пары минут. Закончив, мясник соскочил на брусчатку и, собрав отрубленные куски, скрылся в дверях магазина, а второй работяга начал кутать в мокрую ткань то, что ещё оставалось в повозке. Димеона едва заметно кивнула, и мы пошли дальше. Я всё боялся, что она решит что-нибудь предпринять, но девчонка держалась на удивление спокойно, и лишь возле самой телеги замедлила шаг, чтобы втянуть носом тяжёлый гнилостный запах. Потом мы двинулись дальше — просто два силуэта в толпе — и лишь через полсотни шагов услышали позади неспешное цокание копыт. Димеона вздохнула.

— Знаешь... — произнесла она тихо. — Ведь Мелисса мне говорила, что есть в жизни вещи, с которыми ничего нельзя сделать — можно только запомнить, а потом пройти мимо и следить за тем, чтоб не засело чересчур глубоко в голове. Я тогда не поверила и только сейчас поняла. Выходит, она уже тогда знала?..

Я промолчал. Мы прошли ещё квартал или два.

— Даффи! — окликнула меня проповедница как-то жалобно. Я поспешил обернуться — в глазах у неё стояли слёзы. — Даффи, — продолжала она тихо-тихо. — А ты-то хоть понимаешь, зачем я всё это делаю?

Я остановился — как это порой бывает, невинный вопрос попал вдруг в самую точку, будто бы сковырнув кровяную корочку с застарелой мозоли. Господи, Димеона! Ещё б я не понимал!..

Девонька, я ведь и сам такой же. Я ведь и сам считаю, что мир мог бы быть устроен куда как получше, чтобы не было в нём страдания и всей этой гнили. Чтобы люди могли быть счастливы просто так, глядя на это небо и дыша этим воздухом, а не давили б друг друга в затхлых сумрачных мегаполисах. Чтобы верили в чудо и в сказку, и в Сказку тоже чтоб верили, как наивно бы ни звучало, и чтобы шли в Сказку именно ради Сказки, а не ради того, за чем сейчас в неё ходят. Я бы тоже хотел, чтобы мне по утрам пели птицы, чтоб трава была вечно зелёной, а люди — молодыми и радостными. Но, Димеона моя, разве я сам знаю, как донести это до других?.. Разве я знаю, как перестать быть белой вороной среди коллег и заняться, наконец, хоть каким-нибудь делом? И того, что это за дело такое, я тоже не представляю — потому и вожусь со статьями, с экспериментом, с полёвками — со всем, что под руку подвернётся. Потому и сижу на работе, считая минуты до конца рабочего дня, а потом дома точно так же не знаю, чем себя занять. Потому и не верю, что вся жизнь пройдёт так беспросветно, и не хочу, и боюсь этого — а она всё проходит: день ко дню, минутка к минутке. Ты не знаешь об этом, моя темпераментная друидочка, но внутри я такой же. Больше того: ты, хоть этого и не осознаёшь, гораздо счастливее своего компаньона, потому что ты знаешь, за что ты борешься, потому что у тебя есть точка приложения сил, а я... Я просто отстал от поезда и гляжу теперь сквозь стекло серой станции на яркие, расписные вагоны и всё надеюсь в каком-нибудь из них увидеть себя.

Ничего этого я, понятное дело, вслух не сказал. Вместо этого я вздохнул, покрепче сжал Димеонину руку и тихо ответил:

— Понимаю, конечно же, понимаю... Я хочу, чтобы у тебя получилось. Верь мне.

Димеона долго, пристально вглядывалась в мои глаза. Потом она осторожно привстала на цыпочки и лёгким касанием поцеловала меня в щёку. Это было приятно, но так неожиданно, что я растерялся, а друидка уже опять смотрела на меня снизу вверх.

— Спасибо, Максим, — сказала она, и её рука в моей ладони стала словно бы горячее. — Спасибо, что не соврал.

И вот мы уже снова шли вдоль по улице, будто только что ничего не случилось, и лишь в голове у меня продолжали носиться обрывки какой-то восторженной чепухи. Мог бы я?.. Маг и нимфа... Если вдуматься — бред, конечно: какой из меня, к чёрту, маг... Не в этом дело. Дело в том, Максим, что ты у нас снова влюбляешься в сказочного персонажа. Или не влюбляешься, а уже влюбился давно? Недаром же Васевна с самого начала надо мною подтрунивала... Уже тогда знала? Неужели так видно? Кошусь на малышку — вот она идёт, стройная, юная, опять погружённая в рассказ о чём-то, чего я не слушаю... Маг и нимфа? Хм.

Я поглубже вдохнул и мысленно похлопал себя по щекам. Максим, остудись! Вон, дождик как раз... Поостынь. Влюбился в сказочного персонажа... Маг. Нет, ну это же надо! Как будто бы я не знаю, что под этой мордашкой может быть кто угодно — старуха, девочка... Вдруг — мужчина? (Ёжусь.) Мало было в моей жизни этих волшебных красавиц — будто бы я не знаю, в кого они превращаются с боем часов. Но всё-таки...

Остынь, Максим, охладись. Ну кто ты для неё такой? Охотник. Обманщик. Маг диких людей. Таких, как ты, во имя Фериссии, должно быть, пачками вешают. И поцеловала она тебя просто так. Утешил женщину — ну, бывает. И потом: что ты можешь ей предложить? Надолго ты с ней? Две недели, пока не развеялась? Смешно даже. И ещё... Не о том думаешь — ох, Максим, не о том!

Я ещё раз взглянул на друидку — исподтишка, словно бы то, о чём я думал, даже в мыслях было предосудительно. Вот она идёт, стройная, ступает изящными босыми ножками по булыжникам мостовой, и по лужам вон шлёпает, и не замечает, что холодно, и лобик прелестный то хмурится, то опять расправляется... Улыбнулась бы...

Так, Максим! Дождь! Остужаемся! Остужаемся!

***

Вернувшись домой — время шло к вечеру, и я рассудил, что с поиском приключений на сегодня покончено, — я оставил Димеону на кухне, а сам поднялся к себе, сказав, что мне нужно переодеться. Переодеваться я, впрочем, не стал — вместо этого я, как был мокрый, сел на кровать, закрыл глаза, запустил пальцы в волосы и крепко задумался.

Господи!.. Ну, почему мне всегда так не везёт в личной жизни? Вот есть же нормальные люди — всё у них всегда ладится (невольная ассоциация с именем Лада кольнула под сердцем), а я один хожу как дурак. У Ерёмина жена есть, у Юрия, у Нелепина — да что там, даже у Пека, говорят, есть зазноба на стороне, как у нас шутят, из смертных — а я, хоть и не такой ужасный зануда, как он (вроде), не смог опять выдумать ничего лучше, чем вкляпаться в сказочного персонажа. Вот другой бы на моём месте ни о чём не задумывался и жил бы себе до сих пор с Ладой в любви и согласии — а мне дали от ворот поворот, заявив, что я — тряпка, и, кстати, очень по делу. Теперь — вот это... Главное — непонятно, как мне с ней себя вести дальше. Пытаться выстраивать отношения? Меня Магистрат съест, и правильно сделает. Делать вид, словно бы ничего не случилось? Дохлый номер. Попросить, чтобы меня отвели из проекта? Ох-ох-ошеньки!.. Может быть, я, и в самом деле, какой-то неправильный?..