Дмитрий Баскаков – Маг и нимфа, или неправильное фэнтези (страница 36)

Жрица посмотрела на меня с удивлением.

— Два раза?

Я пожал плечами:

— Ну, я имею в виду: вчера в переулке и тогда, на площади.

— На площади?..

— Перед тем, как я отнёс тебя в клинику к Оззи. Она долго тогда через тебя говорила.

— Говорила? О чём?

— Она... — я прокашлялся. — Она проклинала диких людей за то, что они забыли Фериссию, и говорила, что время их на исходе.

— А... — Димеона кивнула, словно это что-нибудь объясняло. — Да, это она может... Ты сказал, тогда она меня тоже спасла?

Я кивнул.

— От кого?

— В тебя бросили нож из толпы.

— Нож?

— Скорее, кинжал. Метили в горло, но попали в плечо. Храмовники, скорее всего.

— Хм... Не помню.

— Думаешь, почему ты тогда была ранена?

Нимфа пожала плечами:

— Не знаю. Я думала, что упала.

Я покачал головой и ещё раз оглядел друидкину спину — не считая мокрого и кое-где перепачканного в крови платья, о случившемся напоминала лишь полоса пластыря, и было трудно поверить, что она закрывает след от арбалетной стрелы, выпущенной почти в упор. Перехватив мой взгляд, Димеона поёжилась.

— Меня... Трудно убить, — сказала она.

Я не понял, что она имеет в виду. Мы помолчали.

— Знаешь... — наконец, заговорила проповедница, глядя куда-то вдаль. — Наверное, я должна очень-очень сердиться, но злости нет. Ничего нет: хочется просто вот так вот сидеть и молчать.

— Молчать тоже не хочется, — добавила она секунду спустя. — Хочется говорить. Обычно я говорю мало, только о Фериссии или о пустяках — больше о пустяках, потому что я очень глупая — но вот сейчас мне почему-то кажется, будто есть что-то главное и о нём можно говорить очень долго, только я не знаю, почему оно главное. И с тобой говорить мне, наверное, тоже нельзя, потому что ты меня всё это время обманывал, и Мелисса наверняка сказала бы, что нельзя, потому что ты дикий и врун, а значит, плохой, но я всё равно почему-то верю, что вы хорошие... Ты хороший. Про Василису не знаю. Ты хороший, просто ты знаешь мало.

— Так расскажи! — предложил я. — Время есть. Расскажи, чтоб я знал то, что следует.

— Это трудно, — Димеона вздохнула. — Видишь ли... Мелисса послала меня, чтобы я посмотрела на диких людей, на то, как они ошибаются. Я сказала, что, раз они ошибаются, их можно научить тому, как правильно, а она только засмеялась и сказала, что я так думаю лишь оттого, что не видела их своими глазами и что они на самом деле гораздо хуже, чем я о них думаю, и я не понимала, как они могут быть хуже, если я и так думаю, что они ошибаются и не знают закона Фериссии... А теперь, когда меня чуть не убили, когда оказалось, что даже ты меня всё время обманывал, я вижу, что была неправа, потому что я очень глупая, а значит, Мелисса права, и мне надо быть такой, как она.

Девочка вздохнула и замолчала.

— Мелисса давно тебя учит? — спросил я.

— Она мне вместо матери, — кивнула друидка и посмотрела на меня с каким-то странным выражением. — Получилось так, что она приняла меня к себе — сначала как дочь, а потом и как ученицу. Это долго рассказывать — не знаю, стоит ли...

— Расскажи, — я положил руку на ладонь лесной нимфы. — Расскажи обо всём, о чём хочешь.

Димеона посмотрела на меня с недоверием, о чём-то задумалась, что-то взвесила — несколько выражений пробежали по её лицу — откинула со лба прядку волос и вдруг стала рассказывать. Это было описание жизни друидки — путаное, но ужасно простое, и в нём было всё: печали и радости, надежды, стремления, победы и поражения. Девочка говорила нескладно, от сердца, иногда забегая вперёд, иногда вспоминая что-то, иногда останавливаясь, не в силах найти нужных слов или справиться с нахлынувшими эмоциями, иногда повторяя одно и то же по несколько раз, однако при каждом повторе привнося что-то новое. Я сидел рядом и слушал с открытым ртом.

Друидка рассказывала о лесе, о доме, о том, как жила вместе с Сёстрами, как осталась одна, и как Мелисса взяла её в ученицы, и как она радовалась, и как переживала, боясь, что не сможет чего-то для неё сделать. Мелисса была умная, занятая, но очень добрая и всегда находила время, чтоб поиграть с Димеоной, просто поговорить или научить тому, что знала сама. Так шли год за годом, месяц за месяцем: зима сменялась весной, за летом спешила осень, а маленькая община жила, никому не мешая, затерянная в глубине леса, и Димеона росла, училась ходить путями Фериссии и очень гордилась тем, что станет однажды такой, как её наставница.

Потом нежданно пришла беда. Бедой оказались дикие люди — рассказ Димеоны здесь становился туманным, чересчур путанным, девочка всё время прыгала с одного на другое, периодически начиная плакать, и понять, что же произошло, я смог только в общих чертах, но, пожалев нервы нимфы, не стал переспрашивать. «Это зло... Плохие, плохие люди!» — повторяла друидка.

Похоже, произошла стычка: какие-то из сестёр и братьев погибли, но сама Димеона и её наставница выжили. Чужаков прогнали или убили — здесь Димеона опять не могла говорить из-за слёз и от отчаянья — и община друидов, пусть и поредевшая, стала жить дальше практически так же, как и до инцидента. С этой поры, однако, Мелисса до неузнаваемости переменилась: вместо добрых слов о любви Фериссии она всё больше говорила о том, что Богиня покарает неверных и что нет иного пути исправить людей городов, кроме как истребить их всех до единого. Для девочки настали тёмные времена: никто больше не встречал её добрым словом, не учил полезным секретам. Лишь старик Левизан иногда брал её с собою за травами, но он почти всё время был занят, готовя порошки и снадобья, так что вскорости Димеона осталась почти что одна. Люди посёлка шли к ней, лишь когда им было что-то надо, те из её друзей, что уцелели после побоища, ушли дальше в лес, а от прежних храмовников осталась одна только Мелисса, проводившая теперь часы в уединении, лишь иногда выходя к людям и рассказывая о Фериссии так, как прежде не могла и помыслить.

Цветущее лето сменилось печальной осенью, а потом — и студёной зимой. С каждым днём крепчал и мороз в сердце Мелиссы. Теперь она уже не говорила о диких людях иначе, кроме как в том ключе, что во имя Фериссии их всех предстоит уничтожить. Димеона пыталась с ней спорить, желая вернуть ту, прежнюю, добрую свою наставницу, но старшая жрица была сильнее и на словах, и на деле, причём сила её росла со дня на день, тогда как Димеона переживала явно не лучшие времена. Авторитет тёмной проповедницы ширился, послушать её приходили друиды из дальних общин, и о том, о чём они шептались с ней потом тихо-тихо, можно было только догадываться. Лишь старик Левизан мог ей перечить, но ему было уже скоро за сотню, иной день он едва мог подняться с постели, и то исключительно благодаря своим травам, и все вокруг понимали, что он скоро умрёт.

Пришла весна, раскинулось лето. Димеона не спорила больше с наставницей, но в душе продолжала верить, что может быть иной путь исцелить неразумных. Видя это, Мелисса очень сердилась и каждый раз разъясняла девочке, что блуд, в который загнали себя дикие люди, невозможно истребить никакими словами. Димеона слушала это, видела, как горят глаза жрицы и тех, кто её слушает, и вся в слезах шла к Левизану, который жалел её и порой говорил, что в ней куда большая сила, чем в гневе наставницы. Сама нимфа в это не верила — она боялась того, что Мелисса всё же права и что ей придётся в конце концов стать такой же. Мелисса злилась на старика, но сделать ничего не могла, потому что тот был гораздо старше и умел говорить так, что слова тёмной жрицы оборачивались против неё. Увы, время было на её стороне, и все знали, что, едва Левизана не станет, армия Мелиссы, к которой стекалось всё больше общин, двинется на города, чтобы огнём и мечом разрушить их во имя Фериссии, а живущих в них предать лютой смерти. Видя это, Димеона опять плакала и просила Мелиссу одуматься, но та на это лишь раздражалась и наконец решила послать её к диким людям, чтобы непокорная ученица своими глазами увидела, как слепы они в своих заблуждениях, как глубоко мерзостны их поступки, и, поняв это и огрубев сердцем, могла идти в бой вместе с ней.

Дальнейшее мне было уже известно. Я слушал эту историю, невозможную в своей достоверности, зная, что этого быть не могло, но понимая при этом, что верю каждому слову, и чувствовал, что начинаю уже по-иному смотреть на чудачества проповедницы. Разумеется, отправляясь в путь, девочка думала, что могла бы легко научить всех ходить путями Фериссии, ведь тогда воцарился бы мир и все жили бы счастливо. Теперь же, однако, она уже не верила, что такое возможно. Я сидел, затаив дыхание, слушал эту печальную исповедь и не знал, как мне с нею быть и что делать дальше.

Наконец, вздохнув, девочка умолкла. Молчал и я. В деревьях за нашими спинами пели птицы, а снизу, из-под обрыва, доносился далёкий шум города. Поднявшееся уже высоко солнце освещало улицы белого камня, по которым туда и сюда сновали прохожие.

— Димеона, — позвал я.

— А?

— Я и не знал, что с тобой можно сидеть и вот так разговаривать.

— Я тоже, — просто ответила нимфа. — От этого как-то... Спокойно и грустно.

— Мне тоже, — кивнул я.

Димеона сопела.

— Расскажи теперь ты про себя, — попросила она, наконец.

В моей голове моментально возникла картина: я стою в комнате у А. А. на разборе полётов, где выясняется, что я откровенничаю с туристами. Я даже представил, что я скажу, что он скажет. Я скомкал этот сюжет и выбросил в форточку.