Дмитрий Баскаков – Маг и нимфа, или неправильное фэнтези (страница 19)

— Это что такое?

Димеона засопела:

— Это моя подруга, она из Сестёр.

— Замечательно, — я улыбнулся, устраиваясь у двери на собственной куртке и том немногом тряпье, которое удалось отделить от постели так, чтоб она ещё оставалась комфортной для девочки. — Расскажи им про Стурцию.

— Хорошо.

Я закрыл глаза и приготовился спать.

— Даффи?

— Что, Димеона?

— А ты правда охотник?

— Правда, девочка, правда. Спи.

— А я думала, охотники все плохие.

— А я не плохой?

Нимфа думала.

— Ты мне помогаешь, — сказала она, наконец.

— Вот и ты мне помогай, — сказал я, зевая. — Делай, как я скажу, и тогда нас не выгонят.

— Даффи?

— А?

— А у меня совсем нехорошо получается?

— Спи, Димеона, спи! Завтра лучше получится.

— Хорошо, — серьёзно ответила девушка. — Я буду стараться... Я правда буду.

***

Димеона стояла посреди площади, в окружении зевак, и проповедовала, а я поплавком болтался поблизости и откровенно скучал. Девушка говорила много и страстно, местами путанно, местами довольно логично, однако основу ораторского искусства для неё составляли способность ни на секунду не прерываться да готовность перекричать любую толпу. Я смотрел на это с усмешкой: уж не знаю, что за школа готовит молодых жрецов и пророков, но, если все они будут продолжать в том же духе, надеяться на скорое воцарение истины ой как не приходится. В толпе шутили, смеялись, свистели — девушка отмахивалась от этого, изредка почти со злостью зыркая на зачинщиков, но вместо того, чтобы попробовать обратить смех толпы против них и хоть на минуту завладеть сердцами аудитории, она лишь продолжала выкрикивать одни и те же заученные слова, привнося в общий гвалт ещё больше хаоса.

Я велел Даффи держать ухо востро, а сам принялся праздно шататься среди городской публики. Толпа в основном состояла из местных, но были в ней и так называемые искатели приключений — туристы, всеми правдами и неправдами выторговывающие своим персонажам побольше умений ради того, чтоб потом целый месяц торчать в трактире или, хуже того, хвататься за любую работу, что им предложат. Ещё среди собравшихся было несколько детей, поверх голов плавала пара шлемов стражников, а вот людей Храма вроде бы не осталось — и хорошо, мне меньше работы как бодигарду... Да и как посудить, какой из меня бодигард?

Я встал между религиозного вида старухами и весёлыми молодчиками, о чём-то гадко хихикающими, и стал, улыбаясь, смотреть, как Димеона страстно кому-то что-то доказывает, совершенно не замечая того, что её по-прежнему никто не слушает.

В самом деле, телохранитель из меня никакой: на месте спокойно стоять не могу, а вместо того, чтоб следить за ситуацией да пресекать на корню все попытки самоуправства, ломаю голову над глобальными вопросами... Вот, например: почему все доморощенные пророки считают, что пылкостью речи и яркостью жестов можно чего-то добиться? И ладно бы, если б это происходило в древние времена, когда люди не видели ни телевизора, ни света белого, но уж сейчас-то хватает не только хлеба и зрелищ, но и литературы на тему того, как себя получше подать. Даже если представить, что читать такое пророку по каким-то причинам нельзя — скажем, иноверческий дух развивает — так ведь можно хотя бы позаимствовать кое-какие приёмы у коммерчески успешных предшественников! Их ведь было немало: Магомет, Аристотель, Коперник... Иисус, наконец. Что-то я не могу представить себе Иисуса, стоящего посреди площади и долдонящего на чём свет стоит про отца небесного, когда люди вокруг откровенно над ним потешаются. Иисус, сколько я себе представляю, подошёл бы поближе, посмеялся бы сам, а потом бы такое сказал, чтобы люди животики надорвали, а после, по пути домой уже, поняли бы, что над собою смеялись, только поздно бы было... Хотя это, наверное, высший уже пилотаж — на такое и Аполлон Артамонович не всегда способен, а ведь нам с Димеоной до него как до Луны пешком, это точно.

Где-то возле виска уже билась тревожная мысль, намекая, что неплохо бы было проснуться и оглядеться вокруг. Я повертел головой — налево, направо — да нет, вроде бы всё спокойно. Глаз зацепился за что-то, но прежде, чем я успел разглядеть, за что именно, толпа колыхнулась, и то, что привлекло моё внимание, бесследно исчезло. На всякий случай я оглянулся назад — и увидел стоявшего у меня за спиной командира городской стражи, неприятную беседу с которым мне уже довелось иметь нынче утром. Командир был странно собран и смотрел куда-то поверх моего плеча. Ещё только лишь поворачиваясь, чтобы проследить направление его взгляда, я вдруг почувствовал, как температура вокруг стремительно пошла вниз, а в толпе, в самых тёмных её уголках, произошло какое-то движение — едва ощутимое, неуловимое — но, холодея и продолжая медленно поворачиваться, я уже почти знал, что увижу.

На лице Димеоны застыл испуг — с её губ через долю секунды должен был сорваться крик, но этого времени у неё уже не было, потому что через пространство между ней и толпой летел продолговатый предмет, блестевший на солнце. Я лишь бессильно смотрел на него — нечего было и думать успеть наперерез — и вдруг почувствовал, как кто-то совсем рядом со мной рванул на себя ткань реальности, да так ловко, как редко выходит и у самых опытных наших магов. Кинжал застыл в миллиметре от горла девушки, и время остановилось.

Странный желтоватый отсвет играл на гранях металла. Время не замерло, как я сначала подумал, — просто остановился клинок, да застыли окаменевшие от неожиданности зрители. Димеона глядела вперёд всё с тем же страхом — боясь дышать, она судорожно сглотнула, и на острие кинжала проступила алая капля. Очень медленно, нереально, на глазах обволакиваемая жёлтым свечением, девушка запрокинула голову, закрыла глаза и развела руки в стороны, одновременно чуть отклонившись назад — оружие, завладевшее всеобщим вниманием, продолжало левитировать на прежнем месте, слегка поворачиваясь вокруг продольной оси. Всё так же медленно Димеона, по шее которой теперь тонкой струйкой стекала кровь, опустила голову и вдруг открыла глаза. Первые ряды отшатнулись.

Как я понял потом, уже много позже, Аполлон Артамонович сделал всё, чтобы подготовить меня. Разумеется, я должен был быть готов ко всему, но в ту секунду, взглянув в эти светящиеся жёлтым светом глаза с узкими ломаными вертикальными нитями зрачков, я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног.

— Нож, — утвердительно произнесла Димеона, словно бы пробуя это слово на вкус, только на этот раз это не было голосом неуверенной в себе девчонки, изо всех сил старающейся казаться взрослой. Это был, скорее, голос-приказ, тон, не оставляющий шансов не подчиниться, заранее взвесивший ваше поражение и лишь ждущий удобной минуты, чтоб заявить о своей полной победе. — О, как ожидаемо, как это просто!.. Воистину, преступление плодит преступление, и тем, кто забрёл в своём грехе чересчур далеко, уже не найти дороги обратно.

Девушка, со страшной улыбкой взглянув на всё ещё висевший в воздухе перед нею клинок, сделала шаг в сторону. Толпа попятилась.

— Вы стыдитесь красоты своих совершенных тел, данных Фериссией, но алкаете видеть их снова и снова, а потому прячете с глаз долой, заворачивая в недостойные детей природы жалкие тряпки, — Димеона с отвращением коснулась надетого на ней платья, оставив на нём чёрные, будто выжженные, следы рук. — Вы истребляете лес и живущих в нём, забывая, что были частью его, но ваша гордыня не даёт вам признать даже этого!

Жрица простёрла руку, и ярмарочный столб, на который был обращён её палец, согнулся в уродливое старое дерево, чтоб секундою позже ссыпаться на мостовую горкой пепла. Волшебство момента завораживало, и люди продолжали стоять, словно околдованные, — никто не кричал, не теснился прочь с площади.

— Второй день слово Фериссии звучит среди этого нечестивого города, — обращаясь ни к кому конкретно и одновременно ко всем сразу, продолжала друидка. В движениях её сквозили теперь стать и скрытая мощь, видеть которые в этом угловатом ещё подростке было совершенно невероятным. — Второй день верная своему долгу жрица старается в одиночку нести сюда свет, получая взамен тычки и насмешки. Второй день вы приходите, только чтобы поглазеть на неё, заходя в своих недалёких фантазиях так далеко, как может зайти только скот вроде вас!

Где-то в задних рядах раздалось неуместное здесь гыгыканье, но взгляд девушки бритвой полоснул по лицам, и смешок оказался задавлен на полузвуке.

— Вас ведут к свету, но вы упираетесь, ибо слепы и сидите в грязи, — продолжала вещать жрица, идя по расширяющейся спирали, центром которой был подвешенный в воздухе нож. В этом ноже было что-то важное, я чувствовал это, но, едва я пытался понять, что же именно, как затуманенный неожиданным представлением разум отбрасывало куда-то в сторону. — Вас кормят, а вы кусаете. Но даже этого оказалось мало для вас! Солнце ещё не сделало полный круг, как мы вошли в этот город, а на вашей совести уже кровь, — она стёрла алую каплю с горла и движением пальца отправила её в толпу — люди бросились врассыпную, словно то была кислота. — Кровь непорочного ребёнка, единственная ошибка которого заключается в том, что он пришёл к вам с раскрытыми объятиями вместо того, чтобы воздать вам за грехи ваши, как вы только того и заслуживаете! Но ничего: час пробил, и время ваше уже на исходе!