Дмитрий Баскаков – Маг и нимфа, или неправильное фэнтези (страница 105)

Жрец начал недвусмысленно подталкивать меня к выходу, и я повиновался.

— Да, кстати, — бросил мой спутник словно бы невзначай. — Мелисса просила сказать, что мы через час выступаем. Это всё, мы уходим.

Лицо миссионера от медицины побагровело.

— Через час? — взорвался он. — Какого голема, Сай! Ты думаешь, у нас остаётся хоть какое-то время на сборы?!

Сай улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

— Просто сотвори ещё одно чудо, — сказал он. — Для неё. Это она так сказала. Пошли, пошли!

Под летящие нам вслед проклятия мы пробежали через палату и выскочили наружу.

— Секретарь — должность далеко не всегда почётная, но порою весьма интересная, — доверительным тоном поведал Сай. — Ну, как вам, понравилось?

— Я далеко не всё понял, — признался я.

Жрец улыбался.

— Молодой этот, Диль... Что именно они разрабатывают?

— Новые методы лечения больных, что же ещё? Я бы мог вам рассказать, но в наших терминах вы всё равно ничего не поймёте. Сюда, пожалуйста.

Мы обошли храм и ступили в лес. Ночь была лунная, и идти было почти комфортно.

— Даже если я переведу в ваши термины, вы всё равно не поймёте, если вы только не врач, — продолжал Сай. — А если поймёте, то скажете, что все наши разработки — пещерный век, и будете, чёрт возьми, правы... А хотите знать мой взгляд на эти вещи?

— Хочу.

— Плохо лечить людей — плохо. Хорошо лечить — хорошо. Лечить одинаково хорошо — хорошо, но лечить всё лучше и лучше — ещё лучше. В мире есть немало людей, которые назвали бы каменным веком ваши самые распередовые техники излечения и тоже были бы правы. Так что теперь — не лечить?

Он вдруг умолк на полуслове и посмотрел на меня как-то затравленно.

— Одёргивайте меня, если я буду слишком много трепаться, ладно? — жалобно попросил он. — А то я могу... Привык, знаете ли, к тому, что меня воспринимают исключительно как голос Мелиссы, и, когда появляется новый слушатель, меня порой прорывает.

— Что вы, — возразил я. — Говорите, пожалуйста, мне весьма интересно.

— Спасибо, — кивнул Сай. В его очках отражались огни приближающегося лагеря.

***

Посещение лечебницы дало мне некоторое представление о том, что я должен буду увидеть во время экскурсии. Я ожидал, что меня будут знакомить с умными, честными, самоотверженными людьми общественно полезных профессий, светлых идеалов и высоких целей, решительно противостоящими прогнившим порядкам предательски-низких миров Сугов и Сигаулов. Я ждал кульминации борьбы света с невежеством — борьбы, над которой флагом реяло бы имя Мелиссы. Я ждал этого; я ошибся.

Из всей экскурсии я не запомнил практически ничего — может быть, сказывалась усталость этого безумного дня, а может, я просто не знал, что именно следовало запоминать. Сай водил меня от палатки к палатке, от человека к человеку, от судьбы к судьбе — но везде ограничивался набором дежурных фраз и приветствий: «Привет, как дела?» — «Что родители?» — «А как сам?» — «Пошли дела кое-как?» — да ещё иногда: «Мелисса сказала, через сорок минут выступаем». Я вслушивался в эти беседы, ища в них скрытый смысл, но его там не было, так что вскоре я плюнул и стал просто таскаться за Саем подобно ребёнку, боящемуся отстать от родителей, тем более, что его слова, обращённые ко мне, проясняли ситуацию не больше: «Теперь вот сюда». — «Прошу вас, в таверну». — «Сейчас вы посмотрите на наших бойцов». — «Милая девушка, не правда ли?» Мне запомнились лишь несколько лиц: улыбчивая друидка за барной стойкой, боец, на лице которого лежала мертвенная маска страха, да ребёнок, про которого я так и не понял, что он делает в военном лагере.

Так продолжалось достаточно долго («Выходим через тридцать минут». — «Через двадцать минут». — «Через четверть часа»). Наконец, когда моя голова окончательно пошла кругом от обилия лиц, имён и незначащих разговоров, мы вдруг снова оказались в лесу, а затем — в Храме.

Вернувшись в комнату, молодой жрец прислонился к стене, снял очки и, негромко застонав, принялся массировать пятернёй раскрасневшееся лицо. Потом он близоруко посмотрел на меня.

— Ну, как вам? — спросил он еле слышно.

— По-разному, Сай, по-разному... Я и не предполагал, что здесь у вас есть кабак.

Жрец посмотрел на меня очень серьёзно.

— Мы очень многому у вас научились, — с непонятной интонацией сказал он. — Может быть, даже слишком...

Он вздохнул.

— А если серьёзно, Сай, я ни бельмеса не понял, — признался я. — Что это? Кто все эти люди? Это всё ваши? — жрец смотрел на меня, не мигая. — Или всё это — не ваши? Зачем вы показывали их мне?

Сай надел окуляры и сделал странный жест, словно бы беря с полки невидимую указку.

— Мелисса просила, чтоб я показал вам всё, — сказал он, тщательно выговаривая слова. — Стало быть, она верит в вас. Стало быть, она верит в то, что вы сможете увидеть картину такой, какова она есть, а не такой, какой она или я хотели бы вам её показать. Вы, наверное, хотели узнать, как обстоят дела у нас здесь, в лесу? Вы узнали.

— Узнать и увидеть — разные вещи.

— Лагерь лесных жителей ночью перед атакой... — Сай, казалось, не слышал меня. — Дым костров, бой тамтамов, звуки приказов... Приготовления воинов... Картина, которой я надеялся никогда не увидеть. Ничего не поделаешь: Мелисса считает, что откладывать дальше нельзя. Что вы ещё хотите узнать? Вы хотите, чтоб я вам ещё что-нибудь показал?

— Сай, я уже видел достаточно, — поспешил сказать я. Жрец выдохнул с нескрываемым облегчением. — Но, Сай, я ничего почти что не понял. Кто все эти люди? Я не знаю контекста.

— ...Контекста? — жрец-распорядитель задумался. — Извольте, я дам вам контекст. Эта девочка, что мы видели, — дочь Сигаула. Ей нравится слушать растения. Ещё ей нравится слушать отца. Сегодня ночью она увидит, как её отец убивает людей. Понравится ли ей эта идея? Захочет ли она быть с ним или с нами? Почувствует ли она саму эту разницу? Не могу сказать. Мне хотелось бы знать, но я не знаю.

Он с кряхтением отлип от стены и, поскольку я не садился, сам сел на низкую табуретку.

— Парень с родинкой, — продолжал он. — Узкоплечий, с косичкой, с перепуганным очень лицом... Вы заметили? Он не увидит рассвета. Его убьют либо ваши люди, либо наши, когда он не сможет начать убивать ваших. Для него это слишком много. Мы пытались ему объяснить, но он слишком боится — и тех, и других, и нас даже. Хорошо было бы, если б он убежал, или спрятался, или нашёл какой-нибудь ещё выход, но — увы... Я предлагал Мелиссе отправить его подобру-поздорову, но она отказалась. «Всё равно не поймёт», — так она мне сказала. «Этой ночью кого-то убьют. Пусть лучше убьют его, чем тебя или меня».

В голосе Сая сквозили боль и тоска.

— Послушайте, Сай, — я прокашлялся. — За что вы вообще боретесь?

— За жизнь, — ответил он, не задумываясь, и поглядел на меня с какой-то странной, отрешённой печалью. — За свою жизнь, более ни за что. Всё остальное мы предпочитаем давать без борьбы — так, чтобы те, кто готов, приняли это сами. Всё. Ну а, кроме жизни, бороться за что-либо смысла и не имеет.

Я нахмурился.

— И вы решаете, кто готов, а кого отправить в расход?

— Очень свежая идея, — без всякой интонации в голосе сказал жрец. — Очень. Браво! Мне бы тоже хотелось, чтоб никто не умирал, чтобы люди решали всё сами... Но в большинстве случаев получается так, что решаем либо мы, либо кто-то другой. Как у нас говорят, боги помогают лишь тем, кто сам способен себе помочь... К сожалению.

Он вздохнул.

— У него есть сестра, — продолжал Сай. — Примерно полгода назад она убежала... Это один из наших хороших примеров. Наши люди могут жить в городе, хотя, конечно, не все. Она давно не писала, но я наводил о ней справки — у неё сейчас всё хорошо. Она нашла мужчину, который о ней заботится. Они сейчас в Хильцдорфе, стало быть, им ничто не грозит. Она присылала стихи — не сейчас, а давно ещё... Вот, послушайте.

Он поднял голову и принялся декламировать:

Этот город ослеп. Этот город уснул, умер.. вымер.

Он себя растопил на ладони у солнца и слёг.

Он так долго курил. Что, наверное, легкие выжег.

И спасти его может теперь только холод и йод...

Но сегодня весна. Корчусь в ней как речная пиявка.

Я скитаюсь. Я в ней колочусь словно в тесном мешке.

Город терпит внутри у себя все трамвайные давки,

Но меня он не может стерпеть.. Хочет выплюнуть вне..

Этот город ослеп. Он покрыт темно-синей тоскою.

Он лежит и молчит обо всём, и молчит о тебе..

А я в нем. Я больна и покрыта как плесенью — болью

С терпким запахом спирта в перебродившем вине..[1]

— Это она написала, — со вздохом сказал он, глядя на меня поверх очков. — Очень радует, когда у людей всё так хорошо складывается.

Я подозрительно покосился на него:

— Звучит не слишком-то жизнеутверждающе.

Сай усмехнулся:

— Самые горькие слёзы всегда льются в последнем шаге от счастья... Ладно, одевайтесь — нас, должно быть, уже ждут.