Дмитрий Балашов – Господин Великий Новгород. Марфа-посадница (страница 12)
– Отец, я – переветники?! – выдохнул наконец Олекса. Пять гривен сейчас для него мало что значили.
– Да, купец. Отец твой с Борисовой чадью, с изменником Твердятой дело имел.
– То когда было?! Да и не было того! Отец на Чудском сражался!
– Ну, давно ли, нет – яблоко от яблони недалеко падает! А чего тебя Жирослав, покойник, не тем будь помянут, так любил? Мотри, невесту высватал! Тоже давно было? Эх, купец! Железо ты продал, а одно ли железо привез из заморской земли? Сам прежде, а возы потом? А где ты половину обоза потерял-посеял? А что в тех было возах, железо, баешь?
– Железо, одно железо! – смятенно пробормотал Олекса.
– А ежель я на совете, в братстве заморских купцов твоем, докажу, что покойника Творимира сын, купец Олекса, нынче с краденым железом, тайно…
– Не краденое, мое! Сам ты, сам ты…
– С краденым железом, – жестко повторил Ратибор, – иноземного соглядатая привез, и послухов на то представлю…
– Соглядатая?!
– Да. И не впервой. А что возят, переветничают, то всем ведомо. Допрежь только не сыскать было кто. А теперь… Сам ты при возах не был, не докажешь. А что за тайный воз твой ночью завозили с Неревского конца?
– Дак то…
(И взмок: чуть бы – и Дмитра выдал!)
– А на немецком дворе посол незван неведомо кто в тот же день объявился. Дак как же не ты! Теперя, ежели я на то все послухов представлю, кому поверят?
– Мне!
– Тебе ли? А ежель друг твой, Максимка, все сказанное подтвердит и крест целует, что сам того соглядатая у тебя в тереме видал? Дружок-то твой весь в руках у меня!
– Врешь! – и понял вдруг Олекса: не врет.
Ратибор чуть вскинул глаза (и этого лишнего слова не простит, паук), маленьким ножичком с костяной, парижской работы, рукоятью принялся чистить холеные ногти. На рукояти – рыцарь в иноземных доспехах на коне. Ждал.
– Чего требуешь от меня, боярин? – спросил Олекса, опуская голову.
Ножичек со стуком полетел на стол. Наглые красивые глаза уставились на склоненную голову.
– Хочешь ли грех свой смыть, послужить великому князю Ярославу?
– Все мы его слуги.
– Ан не все? Знаю я речи, что в твоем дому велись, донесли мне.
«Неужели Максимка?» – с болью за друга подумал Олекса.
– Ведомо мне и то, зачем старик Кондрат приволакивался. Князь Юрий вам больно не угодил? Хотели бы Елферьем заменить? С ним, с петухом, мягче не станет! А хитрая лиса, посадник Михаил ваш, не на князево ли место ладитце? При Олександре тихонький был, головы не подымал!
«Ты голову подымал ли при Олександре!» – подумал Олекса, но не сказал ничего.
– Будешь мне сказывать, что услышишь… – Помолчав, Ратибор продолжал: – Чего там у вас, в братстве, за колгота? Хочешь на место Касарика своего кума Якова посадить, чтоб ловчее плутовать было?
– Не я, другие. Яков плутовать и мне не даст! – твердо ответил Олекса, подымая глаза.
Ратибор усмехнулся недоверчиво:
– Ой ли? Ладно, дело твое. Тем лучше. Мне Касарик нужен.
– Мой жеребей дела не решит, многие Якова хотят! – возразил Олекса.
«Мелок же ты, боярин!» – злорадно подумал он про себя…
– О других не твоя печаль!
– Вестимо.
– Без обмана, слышь?
Олекса снова поднял глаза, промолчал, кивнул.
– С Кондратом говорить будешь.
– Навряд.
– Будешь, говорю! После ко мне придешь. Гляди, не ты один, проверю! И что посадник Михаил думает, мне надо знать! Ты не косись, что Касарик плут. Все вы не лучше! И я не прост, – словно угадывая не сказанное Олексой, продолжал Ратибор, – выгоду свою блюду, конечно, а служу я великому делу! Вы тут во своем корыте, дале Новгорода и мысли помыслить у вас нет, а князь Ярослав о всей Руси печалует, он умом, что сокол, вдаль глядит! Не были бы вы все поодинке, дак и татары бы Русь не полонили!
– Кто поодинке-то был? – не выдержал Олекса. – Князь владимирский Юрий сам Рязани не помог, своего города Владимира и то не спас, княгиню отдал на поруганье! Ростовчане да суздальцы врозь разбрелись…
– А Господин Новгород Торжка и того не отстоял! Вы за Торжок с князем Ярославом только и воюете, а татарам небось на блюдце поднесли! Что Торжок. Плесков немцам отдали! И твой батька тому причинен! А кто спас? Олександр, Ярославов брат! И виру на обозы новгородские я по Князеву слову налагал. Князю на войско много нужно, а серебро от немцев небось все через ваши руки идет! С Тверью торговать, дак своего николи не упустите!
– У нас зато хлеб дорог.
– То-то бояре новгородские, что ни год, новые пожни распахивают. Это для вашего брата, купцов, дорог хлеб. Лучше бы князю служили, дешевле бы и за хлеб платить пришлось!
«Может, ты и прав в чем, боярин, – думал, понурясь, Олекса, – а не верю я тебе! Нечистыми руками чистого дела не делают. Убеди Новгород, сами за тобой пойдут! А так, как ты меня поймал, доброго мало будет!»
Вслух же только сказал:
– Оно бы хорошо, коли так! – и замолк.
– Так и будет! – заключил боярин. – Ступай, купец. Да Бога славь, что не гублю тебя. Жонка у тебя хороша больно! – хохотнул он, а Олекса, побледнев, закусил губы: «Вот как, вот оно что, дак не про то ли Домаша намекала? Ну, боярин, узнаешь, попомнишь ты меня, погоди!» Склонил голову в поклоне, чтобы Ратибор лица не увидал, рука судорожно смяла шапку…
Недосмотрел Ратибор, а лучше ему было не говорить последних слов.
Кое-как вышел Олекса, качнулся, пьяный от ненависти.
– Серебро не забудь! – бросил ему вслед боярин. – Явиду, тому, что привел тебя, отдашь!
Вот и весна, вот и воля, вот и удаль молодецкая! Вечером вырыл Олекса закопанное на черный день серебро, свесил, отдал боярскому прихвостню.
Тимофею сказать? Матери? Нельзя… К посаднику пойти, ударить челом: так и так? А что посадник? Князь выше его! Надо ловчить, изворачиваться… Неужели отец служил немцам?!
Весна заливала луга.
VII
Посадник Михаил Федорович в эти дни едва поспевал справляться с делами. Со дня на день должен был вернуться из Заволочья сын посадника Обакун с дружиной, привезти дань, меха. Опозднились. Поспеют ли теперь к торгу?
Мужики из Череншанского погоста жаловались на ключника, просили заменить кем другим. Морщась, он перечитывал не очень грамотное послание своих крестьян: «Господину своему Михаилу Федоровичу хрестьяне твои Череншана чело бию те што еси отода деревенску Клименцу Опарину. А мы его не хотимо, не суседней человеко. Волено бо денты».
Следовало бы побывать на месте, разобраться, как и что. Может, и верно, своеволит Клименец? А может, лукавят мужики?
Из Рагуилова писал Сергий, что тати покрали ржаной стог четвертной – овинов пять свезли. Тоже надо бы самому быть. Что за тати? Не соседнего ли села мужики? Земля там век худа, ничего не родит.
А дела посадничьи не выпускали из города. Только что отпустил мастера-городника, наряжал чинить стену меж Бежицкой и Славенской воротней башнями. Сидели втроем, с кончанским старостой, считали, сколько народу нужно звать из волости, каковы расходы города и конца.
Теперь ждал мостников, что перемащивали улицы. Снова сделают не ладом водостоки подземные, начнет заливать амбары на Торгу – с кого спрос? С посадника. Даве мастер объяснял не очень понятно. Михаил Федорович велел принести чертеж и малое подобье сделать…
Не старый человек, Михаил Федорович и до того посадничал в Ладоге, а там и перевалка ладейная, и гости заморские, и ратная угроза. Ничего, справлялся! Да десятое лето уже в Новом Городе. И не трудна работа, да вот ладить с князем Ярославом, а паче с наместником его, задабривать вече, уговаривать разом и Прусскую улицу и торговый пол, привечать иноземных купцов, теснимых княжеским тиуном, – это порою долит.
– Ну, где ж они! – подосадовал на запоздавших мостовых мастеров. Хмуря брови – будто облако отуманило лицо, прошелся в мягких сапожках, шитых жемчугом, глянул в окно: птиц-то, птиц! Обдернул рубаху, придвинул точеное кресло к налою, достал костяное изогнутое писало, с головой зверя на рукояти, лист бересты положил на налой. Спасибо государыне матери, на седьмом десятке не устает следить за хозяйством! Подумал, начал писать:
«Поклон оспожи матери. Послал есмь с подсаницким Мануилом двадцать ногат к тоби, а ты, в Торжок приехав, кони корми добрым сеном, а к житници свой замок приложи. А рожь и ячмень давай, кому надобе. Да пошли Порчиця, пускай купит коня два и идеть семо. Да пришли с Прочинцем воску петь пудов, да полсти скотинных две, да меду пуда три либо цетыре, а протчее до воды оставь…»
Протьша заглянул в горницу, хотел сказать, что пришли мостники, да увидал склоненную голову посадника, с расчесанными, блестящими, без единого седого волоска, заплетенными в косу, ради удобства, волосами – пишет! – вышел тихонько. Но Михаил Федорович услышал. Окликнул негромко:
– Протьша? Что, пришли мостники?
– Пришли.