Дмитрий Балашов – Господин Великий Новгород. Марфа-посадница (страница 14)
– Не решить без него, Кондрат. И без Миши не могу решить, и без Жирослава… Что я с одною Славной да без низовских полков против Ордена пойду?
– Молчишь ты все, Михаил, – с укором покачивая головой, возразил старый тысяцкий, – много видишь, знаешь того более… Боишься или таишься от меня, бог весть!
– Эх, Кондрат, Кондрат! Не меня тебе трусостью попрекать! Но и сам Олександр, не уладивши вперед между своими, в бой не кидался. Елферия попытаем… А ты, Кондрат, не горячись и на совете боярском тоже на меня смотри. Как я, так и ты, добро?
– Добро-то добро… Тебе не верить, так кому еще? А ежели по князеву слову решат?
– Смолчи. Приказать только то можно, что люди сами от себя захотят, тогда лишь и сделают по-годному.
– Тяжко! Владыко Далмат цто думат?
– Стар. Ветх деньми… Пойдем, икону покажу, даве принесли, Николу-угодника. Обетная, в Никольский собор, еще не святил. Высокого мастерства вещь!
– Кто писал?
– Василий.
– Хитрец!
– Мастер.
VIII
Утром того же дня, еще прежде посадника Михаила, икону ту довелось повидать и Олексе.
Выбрал наконец день побыть с семьей. По ночному подстылому насту привезли бревна и тес. У первой выти[20] Олекса успел уже сгрузить и отпустил повозников. Заплатил дешево. Веселый – впервой за последние дни – растормошил Домашу, поднял заспанного Онфимку:
– Хочешь в торг? Персидских гостей смотреть!
Онфимка запрыгал от радости.
Пошли четверыма: сам с Домашей, Янька и Онфим. Домаша повязала голову вишневым владимирским платом, щурилась на солнце. Мальчишки с утра играли в баски.
пели они хором проигравшемуся пареньку.
– Это кого забили?
– Изосимку, Хотеева сына.
– А! Колпачника! С естольких лет уже бьют…
– Онфимка, иди к нам!
– Онфиме, куда пошел?
– Мы в торг с батей! – гордо отвечал Онфим.
– Ты чего, Олекса? – негромко спросила Домаша влажными весенними глазами всматриваясь в лицо странно взбудораженного мужа.
– Я-то? А так, вспомнилося… Пустое! Янька-то у нас красавица будет, а?
Миновали Варяжскую. Вдоль улиц, прорывами, открывался посиневший – вот-вот уже тронется – Волхово, с толпами народа по берегам.
Торг шумел разноголосо и разноязычно. Готы, варяги и немцы спешили распродать залежавшийся товар, опростать амбары до нового привозу. Однако больших оборотов еще не было. Даже мелкие покупатели торговались, придерживая серебро.
Весело любому глядеть на богатый торг, а купцу – вдвое. В прежнее время Олекса чувствовал себя на торгу хозяином. Он и сейчас остановился, повел очами и вдруг заобъяснял с непривычной издевкой в голосе:
– Мотри! Чисто улей! Али мураши! Все помалу тащат, никто с торга возом не везет. Гляди-ко! Вона, и эти, мелочь, и те по рыбинке несут, по две. Как же! Не ровен час, купишь об эту пору чего похуже, а привезут настоящий товар, будешь в кулак свистеть да на других глядеть! А расторговатьце небось кажной норовит! Свое-то продать дочиста! А что, коли б приказать, силой? Славно!
Он раздул ноздри и с нежданной угрозой повторил:
– Силой-то, а, Домаша?! «Ать куплють!» А кто не покупает – переветник, пособник врагам, и все. Свой интерес блюдет! Всё бы раскупили враз! То-то бы купцам пожива! Любую заваль нанесли: порченое, гнилое, лежалое, битые горшки, навоз – и тот продали! А потом иноземный товар на навоз менять! Ай не захотят? И приказать не́как? А? И остались бы тогда с одним навозом?
Он зло расхохотался, закидывая голову, поперхнулся, крепко сплюнул под ноги, затих. Молча пошел вперед… Домаша обеспокоенно спешила следом.
Миновали ряды возов с дровами, сеном, репой, глиняным товаром. Кислый дух овчинных шуб, конского пота и навоза мешался с огуречным запахом тающего снега. Глухо топали по бревенчатому, залитому грязью и засыпанному раструшенным сеном настилу застоявшиеся у коновязей кони, мотали гривами. С реки, от рыбного ряда, несло острым запахом гниющей рыбы.
– Какой-то ты нонеча тревожный, али озабочен чем? – заглядывая ему в глаза, вновь спросила Домаша. – Помнишь, даве хотел начать рыбой приторговывать? Из Корелы лососей мороженых возить ладилсе?
– Сена недостанет! – буркнул Олекса. – А без своих сенов повозники, лешие, разорят. Их ить силой возить не заставишь…
Он рассеянно повел плечами, оглянулся, встал перед навалом резной и точеной посуды. Тронул каповую братину[21], положил; взвесил на руках большой, с узорной лентой надписи по краю кленовый скобкарь, обожженный в печи до цвета темного янтаря…
– Никак сам мастер? – весело окликнул Олексу мужичок, приметивший цепкую хватку Олексиных пальцев.
– Как узнал? Не, купец я, – ответил Олекса, отходя. – Кум Яков толковал… – начал он, не оборачиваясь.
– Чегой-то, Олекса? – Домаша, засеменив, догнала мужа.
– Кум Яков, говорю, толковал лонись, всего-то не понял я! Митрополита Иллариона слово о законе и благодати как-то складно изъяснял. Сперва, мол, закон, потом любовь, и что без любви закон силы не имеет… И любовь – это вроде бы как у нас, в Нове-городе, согласие, когда все вместе, словом, сами и решают. А закон – это власть свыше, подчинение. Сперва приходит власть, а потом, когда научаются, тогда уже сами по себе правят… По любви. И это-то и есть благодать, в ней же высшая правда…
– Ты вот как со мной: по любви али по закону?
Потупилась Домаша.
– Что прошаешь – тоже грех! Чать, по закону мы с тобой!
– Тебе закон нужен.
– Там как промеж нас… а люди чтоб знали… – чуть обиженно возразила Домаша.
Олекса, вдруг развеселившись, перестал слушать. Подхватил Онфима, поднял:
– О! Гляди! Где твоя буквица? Не эта? А может, та, буковая? Али тебе кипарисовую купить? Ну-ко, погоди, сам выберу!
Поставил Онфима, запустил обе руки в товар, быстро переворошил все, остановился на одной, вроде и неприметной, глянул, прищурился.
Можжевеловая дощечка, сверху обрезанная домиком, с тремя отверстиями для ремешка по краям и с крышкой, была как-то особенно старательно и любовно сделана. Поверху шли рядами красиво вырезанные буквы, с оборота, где буквица вынута ковчегом, уже наплавлен воск.
– Держи!
Онфим молча ухватил буквицу и обеими руками крепко прижал к животу.
– Ну, держись, Онфиме, теперь писать заставлю кажный день! И ты, Домаша, не унывай, гляди, народу-то колько! Еще не то будет, когда корабли из-за моря придут! Ну, распогодилось солнышко? Не тяни за рукав, знаю, куда ведешь, щеголиха! – рассмеялся Олекса. – Погодь маленько, глянем, как Дмитр торгует, скоро ли долг заможет отдать? Иди, иди! – шутливо подтолкнул он Домашу. – Жонкам закон нужен!
«Может, и всем?! – думал Олекса, двигаясь вдоль замочного ряда, меж тем как Янька с Онфимом кидались наперебой то к амбарному великану с узорчатыми пластинами просечного железа, нарубленного и загнутого вроде бараньих рогов, то к блестящим медным замочкам для ларцов и шкатул в виде зверей и птиц, украшенных чернением, насечкой и позолотой. – Может, и верно, закон нужен всем нам, всему торгу, чтоб не разокрали да не разодрались? Чтоб терпели да страх имели! А то как Мирошкиничи или наш Касарик, что об одной своей мошне и печется. Потянут каждый себе, и все врозь повалится. А тут один закон, один князь, одна глава… А чего, выходит, Ратибору как раз Касарик-то и надобен? Чего ж закону подлецы-то нужны?! – Олексу вдруг бросило в жар от этой мысли. – Ратибору – Касарик, Ратибор – подлец, хорошо. Юрию – Ратибор. Ярославу – Юрий, тоже подлец. Подлец, подлеца, подлецу… Дак кто ж тогда будет самый-то на́больший?! Ему-то зачем подлецы нужны? Что спину гнут? А зачем такие, что спину гнут? Они, такие, и вашим и нашим, за векшу продадут кого угодно: друга, брата, отца родного, а ежели набольший того пожелает, и родину продадут. У холопов какая родина! А не то ли от них и надобно, чтобы кого угодно?! Врешь ты, Ратибор, что отец переветничал немцам. Не свои ли грехи мной хочешь покрыть?!»
Домаша с тревогой поглядывала на мужа, который шел вперед, не разбирая дороги. Олексу крепко пихнули в бок.
Он опамятовался:
– Стой, пришли, кажись!
По сторонам тянулись коробьи с гвоздями и сельским товаром. Тут мужики оступили – не пробиться. С дракой шли лемехи, насадки для рал и лопат, лезвия кос-горбуш, серпы, ножи, подковы, топоры. Крестьяне яростно торговались, не выпуская из рук полюбившейся ковани, долго разматывали тряпицы с засаленными, потертыми мордками кун и белок и крохотными обрубочками серебра. Ходко шло и оружие. Шум стоял страшный.
«Нет, Дмитр внакладе не будет!» – подумал Олекса с невольной завистью.
Самого кузнеца не случилось, зато его старший стоял за прилавком, узнал Олексу, поклонился издали.
– Счастливо расторговатьце! – прокричал Олекса. – Добра торговля у вас!
– С долгом не задержим! – крикнул парень в ответ, улыбаясь и растягивая рот до ушей.