Дмитрий Балашов – Господин Великий Новгород. Марфа-посадница (страница 11)
– Ну, это мое дело!
– Посадским? Боярину?
Поморщился Олекса от этой всегдашней чрезмерной щепетильности кузнеца. Что ему до других посадских, а вот же! Впрочем, сейчас склонен был и согласиться с ним. Ответил:
– Боярину.
– Честно?
– Да.
Поглядели в глаза друг другу, уверились.
– Ну, тогда… Что ж… Только один воз… там пудов будет… – Дмитр назвал по памяти вес воза. – Мало чтой-то получаетце. Никак по цетыренадесять кун с веверицей?
«Сосчитал, вот мастер!» – восхитился Олекса. Сам решил: спущу до трехнадесяти, с векшей, боле не уступлю!
«Соглашусь на тринадесять, ну, векшу прикину, – подумал староста кузнечного братства, – а боле не дам ни просяного зернышка!»
Торговались долго и упорно, пересчитывали раз за разом, ругались и мирились, отдыхая, пили квас и снова ругались, но в конце концов сошлись на трехнадесяти кунах с векшей, и оба остались довольны. Зато Олекса выторговал на послухах объявить по шестьнадесять кун с половиной.
«Ну, – думал он, утираясь, – теперь возьму с Жироха! Узнает, что Дмитр по шестнадесять с половиной кун брал, заплатит и по семьнадесять! Дмитра уломать было потрудней».
Жирох брал не сам, выслал управляющего. Олекса торговался с Озвадом долго, ссылался на послухов, сам сокрушался дороговизне, разводил руками. Сперва туго шло, а как понял, что купит, велено, – осмелел. Сперва уступил от семнадцати полчетверть куны, а тут накинул четыре веверицы. Но только уж, когда сбыл все, вздохнул свободно. Знал бы Озвад – мог бы и даром взять, да еще навалялся бы у него Олекса в ногах опосле!
Сбыв железо, распрямился Олекса, почувствовал себя увереннее, а то все будто краденое продавал, огляделся.
Весна ширилась с каждым днем, и все спешило. Уже заливало луга. Хрустальные сосульки со звоном опадали рядами с вырезных краев нагретых солнцем кровель. Оглушительно кричали птицы. Онфим уже давно ходил по пятам за отцом, тут выбрал время Олекса, вывесил скворечню. Воробьи купались в лужах, торопили весну. Спешили мужики с возами, все в городе запасались на распуту дровами и сеном. Везли мороженую рыбу, репу, бревна, дубовую дрань для крыш. Увязая в снежной каше, тянулись останние обозы с зерном через Торжок и Русу. Торопились по последнему санному пути боярские дружины из Югры, Печоры, Колоперми, Терского берега, Двины; везли меха, рыбий зуб, жемчуг, ловчих соколов, серебро, соль, красную рыбу, вели челядь. Из ближних и дальних погостов свозили воск, мед, жито, полти мяса, бочки с пивом, сыры, кур, солод, хмель, коноплю, железо, масло, лен и шерсть. Спешили гости переяславские, тверские, костромские, смоленские – не опоздать бы к летнему пути! Ехали гости восточные: булгары, татары Золотой Орды, армяне. Ехали завернутые в полосатые ватные халаты, с крашеными бородами персидские купцы. Ехали корелы в холщовых некрашеных портах, в волочьих и медвежьих шубах, везли воск, шкуры, рыбу, вели коней. Ехали из Устюга, Белоозера, Вологды… Со всей великой земли русской собирались гости к водному пути в Новгород. Тесно становилось на подворьях, в торгу поднялись цены на сено, овес, ячмень.
Варяги, готы, немцы на своих дворах тоже готовились: чинили бочки, чистили амбары. Уже кое-где начинали смолить челны, окалывали шорош вокруг черных носов кораблей – вот-вот двинется лед из Ильмеря! Уже забереги шире и шире расходились на Волхово.
Там и сям звонко стучали топоры, соревнуясь с птичьим граем и голосом колоколов. Свежие смолистые щепки на голубом весеннем снегу изводили жадных сорок. Серое небо, влажное и припухлое, низко бежало над городом, открывая в разрывах ослепительную промытую синь, и тогда вспыхивали главы, сверкали слюдяные оконца, полыхали пламенем алые наряды горожанок, и во всех лужах, скопившихся над замерзшими водоотводами, рябило, дробилось голубое весеннее небо.
Уже старики, снимая шапки, вдыхали влажные запахи, почесывая головы, гадали, какая падет весна? Даст ли Бог с сена́ми, с нивами? Мальчишки взапуски шлепали по лужам, брызгались, кричали пуще воробьев. Уже весенними, звенящими голосами запевали в светлые вечера девки по дворам…
Подперевшись руками в бока, расстегнувшись и заломя колпак, стоял утром другого дня Олекса на ветру, на высоком берегу Волхова, и жадно вдыхал весенний запах тающего снега и разогретой солнцем смолы.
Вот-вот тронется лед, и поплывут корабли, заскрипят подъемные ворота́ на пристанях ладейных… Вот оно, счастье! Эх, сила, эх, удача! Эх, удаль молодецкая!
– Здорово, купечь! – окликнули сзади.
Обернулся Олекса, шалыми глазами глянул на двух незнакомых мужиков: чьи такие? По платью – боярская чадь.
– Поди-ко сюда!
– Поди, поди! – строго приказал старший из двоих.
Сощурился Олекса:
– Цего надо?
– С нами идем, дело есть.
– Куда?
– Боярин тебя зовет, Ратибор Клуксович.
Усмехнулся Олекса, нахмурился.
– Скажи боярину, что у меня дела с им нет никакого и впредь не будет!
Отвернулся, а сам краем глаза следил… Переглянулись мужики.
– Слышь, купечь, – сказал старший негромко, но настойчиво, – силой сведем!
– Силой?!
Побледнел Олекса, ступил, примериваясь, как собьет с ног крайнего.
– Си-и-и-илой? – повторил протяжно, сощуривая глаза.
Второй мужик отступил, беспокойно огляделся по сторонам, но старшой не стронулся ни на шаг.
– Замахиваться погоди, купечь, как бы не прогадать, нас-то двое! А еще скажу, велел Ратибор поклон тебе от Озвада, Жирохова ключника, передать.
Потускнел Олекса. Холодно чегой-то стало, запахнул епанчу. Спросил хрипло:
– Чего надо боярину?
– Вот так-то лучше! Не боись, поговорить ему надо с тобой. Идем!
И будто небо уже не голубое, и будто солнце за тучку зашло… Подумал только: «Эх, предупреждал меня Тимофей, вот и погнался за наживой, дурак!»
Усмехнулся невесело:
– Поговорить можно, чего не поговорить… Да ты никак держать меня вздумал? Не сбегу!
Стряхнул руку боярского прихвостня с плеча, прошел вперед. Подумал: «Словно татя меня поймали!»
– Ты нашим боярином не брезгуй! – говорил мужик дорогою. – Он у самого князя Ярослава в чести! Зовет, стало, надобно ему. Ты кто? Смерд. А он – боярин!
Олекса молчал. Старался собрать мысли: «О Дмитровом железе знает ли? Дмитр бы не подвел. Ну, а коли так, виру заплачу ему, псу!» Когда решил – полегчало.
Перед крыльцом Ратиборова терема Олекса приосанился. Постарался, всходя по ступеням, подавить тревогу.
Ратибор принял сразу, ждал. Олекса совсем повеселел. Ступив в горницу, снял шапку, степенно перекрестился на икону, после уже перевел глаза на Ратибора. Тот сидел на лавке и, усмехаясь, с издевкою глядел на купца, как будто подгонял: «Ну, ну, еще! Что ж ты? Смелее! Еще чуток!»
Мужику Ратибор махнул рукавом, не глядя: не нужен! Тот вышел.
– Что ж не прошаешь, купец, чего тебя привели?
– Усадил бы сначала!
Ратибор поднял бровь, побледнел, зрачки наглых, навыкате глаз застыли.
– Садись! – переломил себя, усмехнулся снова. – А ты с норовом, видать, купец! Люблю!
– Любишь не любишь, того не ведаю. Звал-то зачем? – отмолвил Олекса, усаживаясь на лавку.
– Думаешь, за железо спрошу, что без виры провез? – негромко произнес Ратибор.
Олексу бросило в жар.
– Be…
«Вестимо», – хотел сказать, поймал себя за язык, поперхнувшись, докончил:
– Ведать не ведою ничего.
– И что ты изменник, переветник немецкий, не ведаешь? Может, ты и того не знаешь, что отец твой немцам служил?
Олекса раскрыл рот и застыл.
– И кого ты даве с обозом привез, неведомо тебе?
Олекса молчал, горница закружилась в глазах.
– Вот что, купец, шутить не будем. За железо, что Озваду продал, заплатишь пять гривен. Мне заплатишь – за то, что промолчу. А коли другие узнают – на себя пеняй. А о другом…