Дмитрий Азин – Терминальная ясность (страница 2)

Она закрывает тетрадь и долго сидит неподвижно, глядя на свои руки. Потом идёт в душ, ложится в кровать и засыпает — впервые за долгое время без снотворного.

На следующий день будет другая практика. Но это будет потом.

А сейчас — только эта тетрадь. Только вопрос. Только одна фраза.

Вера не знает, что через шесть дней, отвечая на этот вопрос, она вспомнит то, что её мозг прятал двадцать лет. И это изменит всё.

Глава 2. Стул смерти

На следующее утро Вера просыпается раньше будильника. Она лежит в темноте, глядя в потолок своей спальни, и прокручивает в голове отцовскую рукопись. Терминальная ясность. Страх смерти как нейростимулятор. Катастрофическая реакция, после которой мозг на короткое время работает лучше, чем до болезни.

Она вспоминает строчку, подчёркнутую отцом: «Чем сильнее торможение, тем ярче растормаживание. Если пациент годами подавлял память, то момент снятия блоков будет похож на взрыв. Вопрос лишь в том, как создать этот взрыв без смертельной дозы страха.»

Вера заваривает кофе, тут же на кухне открывает ноутбук на столе рядом с чашкой и начинает составлять список того, что понадобится для первой практики. Она назвала её «стул смерти» — в честь одного из отцовских черновиков, где он описывал эксперимент, который так никогда и не решился провести.

Ей нужен стул. Обычный, деревянный, с прямой спинкой — чтобы отец не проваливался в него, как в инвалидное кресло. Ей нужны символы: то, что будет напоминать о конце. Черепа, песочные часы, тикающий метроном... Она едет в магазин для творчества, покупает картонные черепа (смешные, но других нет), набор кистей и чёрную краску, чтобы превратить их в нечто более зловещее. Песочные часы на три минуты — они нашлись в старом ящике письменного стола, отец когда-то использовал их для замера пульса. Видео с механическим метрономом, с маятником и громким «тик-так», она скачивает на старый айпад.

Вечером Вера сидит в своей комнате и оборудует место. Ножки, спинку стула, сиденье оборачивает в чёрную ткань. Старая занавеска повешена напротив и обклеена черепами. Айпад с метрономом будет стоять на полу, у правой ножки, чтобы тиканье шло снизу вверх. Песочные часы поставит на тумбочку перед глазами.

Она садится на этот стул сама — первый раз, для пробы.

Метроном отсчитывает секунды. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Вера закрывает глаза. Она пытается представить, что этот стул — последнее в её жизни. Через пятнадцать минут её не станет. В голове пусто. Тик-так. Тик-так. Ни одного воспоминания. Только тревога, тянущая где-то под рёбрами.

Она открывает глаза и выключает метроном. «С этим нужно работать», — пишет она в дневнике эксперимента.

Через два дня она везёт стул в интернат. Медсёстры смотрят с подозрением. Главный врач, пожилая женщина с усталыми глазами, говорит: «Вера Александровна, вы уверены? У нас был случай, когда родственники приносили фотографии, пациент впал в агрессию, пришлось связать. А вы — черепа...»

— Я беру ответственность на себя, — отвечает Вера. — Отец сам написал этот протокол.

Она не говорит, что протокол не апробирован. Что она, по сути, ставит эксперимент на единственном человеке, который доверял ей больше всех.

Первый сеанс. Вторник, 10:00.

Вера вносит стул в палату, ставит напротив отцовской кровати, вешает напротив занавеску с наклеенными черепами. Отец, как всегда, лежит на спине, глядя в трещину на потолке. Она пересаживает его на стул — он не сопротивляется, его тело послушно, как мешок с костями. Это пугает больше, чем если бы он отбивался.

Она включает метроном. Тик-так.

Кладет руки отцу на колени, садится напротив на низкую скамейку, чтобы быть на уровне его глаз.

— Папа, — говорит она спокойно, но голос чуть дрожит. — Сейчас мы с тобой будем сидеть на этом стуле. Он особенный. Он напоминает, что всё заканчивается. И что перед концом можно вспомнить то, что казалось забытым.

Отец не реагирует. Глаза по-прежнему устремлены в потолок.

— Ты сам это придумал, папа. Я просто делаю то, что ты просил.

Тик-так. Тик-так.

Проходит три минуты. Ничего. Вера чувствует, как её собственное сердце начинает биться в такт метроному. Потом отец моргает. Раз. Другой. Его ноздри расширяются — он что-то учуял? Запах краски от черепов? Или просто случайное движение?

На пятой минуте отец начинает беспокоиться. Он поворачивает голову влево, потом вправо. Его пальцы, лежащие на коленях, начинают постукивать — не в такт метроному, а быстрее, хаотичнее.

— Папа, всё хорошо. Ты в безопасности.

Вера знает, что это ложь. Он не в безопасности. Он на стуле, перед занавеской с символами смерти, с тикающим метрономом в ногах. Но она должна говорить это — чтобы доза страха была контролируемой, не смертельной.

На седьмой минуте отец пытается встать.

Это происходит резко: он упирается руками в сиденье, его тело напрягается, он издаёт звук — низкий, горловой, похожий на мычание раненого животного. Вера хватает его за плечи, мягко, но твёрдо усаживает обратно.

— Нет, папа. Сиди. Ещё немного.

Он смотрит на неё. Впервые за долгое время — не сквозь, а на. В его глазах мелькает что-то, похожее на ужас. Он не узнаёт её — он просто видит женщину, которая не даёт ему уйти от опасности.

— Верочка... — выдыхает он. Нет, не имя. Просто звук, похожий на «вера» — как будто язык пытается вспомнить слово, но не может.

Метроном продолжает тикать. Тик-так.

Вера выключает его на десятой минуте. Отец сразу обмякает, голова падает на грудь. Он не плачет, не кричит — просто выдыхается, как заводная игрушка, у которой кончился завод.

Первый сеанс окончен.

Вера перекладывает его в кровать, укрывает одеялом. Он закрывает глаза и засыпает — или просто отключается.

Она сидит рядом, смотрит на его лицо и думает о том, что сейчас происходило в его мозге. Миндалевидное тело — центр страха — наверняка вспыхнуло, как спичка. Оно послало сигнал тревоги в префронтальную кору — ту самую, что у здоровых людей подавляет ненужные воспоминания. Но у отца префронтальная кора разрушена деменцией. Тревога пошла в обход, прямо в гиппокамп — туда, где хранятся воспоминания. И гиппокамп, получив сигнал «опасность, нужно вспомнить, как выжить», начал лихорадочно перебирать архивы.

«Возможно, именно поэтому он попытался встать, — думает Вера. — Его мозг вспомнил, что в опасности нужно бежать. Но не вспомнил, куда и от кого».

Через день — второй сеанс.

Вера повторяет всё то же самое. Снова пересаживает отца на стул, снова включает метроном, снова садится напротив. На этот раз реакция наступает быстрее — уже на третьей минуте отец начинает тяжело дышать, его руки сжимаются в кулаки.

— Папа, я здесь. Ты не один.

Он не смотрит на неё. Он смотрит на черепа, наклеенные на занавеску, и вдруг начинает кричать. Это не слова — просто звук, низкий и протяжный, как сирена. Крик настолько громкий, что в палату заглядывает медсестра. Вера жестом показывает: не входить.

Она берёт отца за руки, сжимает их. Он вырывается, царапает ей запястье, но она не отпускает.

— Всё закончится, папа. Сейчас закончится.

Через две минуты он замолкает. Смотрит на неё, и в его взгляде — не узнавание, а что-то другое. Удивление. Как будто он только что понял, что этот человек, который держит его за руки, не враг.

— Тик-так, — вдруг произносит он. Чётко, раздельно. — Тик-так.

Вера замирает. Он повторил звук метронома. Он не просто слышал — он запомнил. Это первый раз за два года, когда он осмысленно повторил услышанное.

— Да, папа. Тик-так. Время идёт.

Она выключает метроном. Сеанс длился девять минут — на минуту меньше, чем в прошлый раз. Но Вера чувствует: что-то сдвинулось.

Третий сеанс. В субботу.

Отец уже не сопротивляется, когда его пересаживают. Он даже сам вытягивает ноги — может быть, случайно, а может, уже знает ритуал. Метроном тикает. Черепа смотрят на него чёрными глазницами. Песочные часы перевёрнуты — три минуты сыплются сверху вниз.

Вера пробует новое: она задаёт вопрос.

— Папа, что ты видишь?

Отец молчит. Тик-так.

— Папа, кто я?

Ничего. Только тиканье и его дыхание.

Вера решает рискнуть. Она встаёт, подходит к нему сбоку, наклоняется к уху и говорит шёпотом, почти интимным:

— Ты умрёшь, папа. Не сегодня, но скоро. Ты это знаешь. Твой мозг это знает. Спроси у него: что он хочет тебе показать перед концом?

Отец вздрагивает. Его голова поворачивается к ней, и на секунду Вере кажется, что она видит прежнего отца — того, кто мог одной фразой остановить панику в операционной. Его губы шевелятся.

— Кровь, — говорит он. — Много крови.

Вера замирает. Она не знает, о чём он — об операции, которую не смог спасти, о чём-то из детства или о том, что сейчас мерещится его умирающему мозгу. Но он говорит. Он произнёс слово. Не звук — слово.

— Какая кровь, папа?

Он не отвечает. Откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Метроном продолжает тикать, но Вера его не слышит — только стук собственного сердца.