Дмитрий Архипов – Цена пророчества. (страница 4)
— И что мне делать? Засыпать или… не засыпать?
Философ посмотрел на него долго. Потом на лопату. Потом снова на Эдрика.
— Это уже не важно, — сказал он. — Потому что пока ты шёл сюда, Трещина перестала ждать.
И болото впервые за вечер вздохнуло. Земля под ногами вздрогнула, и где-то далеко, у горизонта, небо лопнуло, как перезревший плод.
— --
Глава V. В которой сэр Эдрик понимает, что опоздал, но это не точно.
Небо не просто лопнуло. Оно разошлось, как занавес в балагане, и оттуда, из-за этой рваной кромки, начал сочиться свет. Не яркий, не божественный, а какой-то… переливистый. Словно кто-то разлил по небу масло, и оно играло всеми цветами, которых не должно быть в природе.
Эдрик стоял, сжимая лопату, как крестьянин, опоздавший на войну. Философ рядом медленно поднялся, и впервые за весь разговор на его лице появилось нечто, похожее на тревогу.
— Ну вот, — сказал он. — А говорили, будет время. Вечно им не хватает.
— Кому — им? — спросил Эдрик, не отрывая глаз от неба.
— Тем, кто должен был успеть с пророчеством, — философ поправил шляпу. — Понимаешь, любое пророчество — это не предсказание. Это расписание. Если поезд ушёл, то ты не избранный, а опоздавший. И вот ты опоздал.
— Я шёл пешком! — возмутился Эдрик. — Конь сдох!
— А я говорил — летать надо было. Или хотя бы бежать. Но нет, ты же рыцарь, у тебя достоинство.
Тем временем из разрыва начало что-то выходить. Не демоны в привычном понимании — с рогами, копытами и скверным лексиконом. Нет, это были… фигуры. Сотканные из света и шума, они текли, как ртуть, и не имели чётких очертаний. Одни напоминали людей, но с лицами, которые не заканчивались. Другие — зверей, но с суставами в неправильных местах. Третьи — просто идеи, облечённые в форму, от которой у глаз начиналась мигрень.
— Это Хаос? — спросил Эдрик.
— Это его авангард, — философ поднял посох. — Те, кто уже проснулся. Дальше будет хуже. Дальше придут те, кто не проснётся никогда, потому что они не спят.
— Вы можете что-нибудь сделать?
— Я могу философски осмыслить происходящее. — Философ взмахнул посохом. Из него вылетело несколько огоньков, покружились и упали в грязь, как дохлые светлячки. — Видишь? Осмысление не помогло.
Эдрик сжал лопату.
— Тогда я пойду и засыплю. Или вскопаю. Или… что-нибудь.
— Стой, — вдруг резко сказал философ. — Подожди. Посмотри на неё.
Он указал на лопату. Эдрик опустил взгляд. Лопата светилась. Не так, как светилось небо, а ровным, спокойным, почти тёплым светом. Словно угли под слоем пепла.
— Она чувствует, — прошептал философ. — Она узнала то, что выходит. Это не просто лопата. Это… ну, как бы тебе объяснить…
— Попробуй.
— Это лопата, которой вырыли первую могилу на этой земле. Могилу, в которую закопали не тело, а мысль. Мысль о том, что миру нужен порядок. И теперь она помнит. И тот, кто её держит, тоже начинает помнить.
Эдрик почувствовал, как в голове что-то разворачивается. Не как воспоминание, а как чьё-то чужое знание. Он вдруг понял, что был здесь раньше. Не в этой жизни. В той, где у него не было имени, а было только чувство: надо копать. Потому что если не закопать мысль, она прорастёт. И если не выкопать её обратно — тоже.
— Я не опоздал, — медленно сказал Эдрик. — Я пришёл точно вовремя. Просто время пришло за мной.
Философ поднял бровь.
— Это ты сам придумал или лопата подсказала?
— Неважно, — Эдрик шагнул вперёд. Болото под ним стало твёрдым. Не как камень, а как воля. — Ты говорил, что Хаос не злой. Докажи. Пойдём со мной.
Философ вздохнул.
— Триста лет сижу. Дождался. Пойдём.
И они двинулись к разрыву, навстречу существам, которые уже начали спускаться. Некоторые из них пели. Пение было прекрасным и неправильным, как нота, которой нет в гамме, но которую все ждали.
— --
Глава VI. В которой происходит то, что в хрониках назовут «Странный разговор у рваного неба».
Они вышли на открытое место — бывшее русло пересохшей реки, где земля была потрескавшейся, как губы умирающего от жажды. Именно здесь небо опускалось ниже всего, и именно здесь из него выходили те, кого не ждали.
Эдрик остановился. Существа тоже заметили его. Они не нападали. Они смотрели. И в этом взгляде не было ни злобы, ни голода. Только удивление. Как у ребёнка, который впервые видит собаку и не знает, укусит она или завиляет хвостом.
— Они не воины, — тихо сказал Эдрик.
— Нет, — подтвердил философ. — Они — свидетели. Те, кто видел, как мир был до нас. Они пришли не разрушать. Они пришли вспомнить.
Одно из существ — высокое, с руками, которые оканчивались не пальцами, а ветвями, — шагнуло вперёд. Его лицо, если это можно было назвать лицом, переливалось, как поверхность воды, в которой отражаются сразу все закаты.
— Ты принёс, — сказало оно. Голос был не один. В нём звучали десятки голосов, как эхо в глубоком колодце.
Эдрик поднял лопату.
— Да. Принёс.
— Ты знаешь, что это?
— Знаю, — Эдрик сам удивился своим словам. — Это то, чем зарыли вас. И то, чем можно вас выпустить.
Существо склонило голову.
— Мы не хотим быть выпущенными. Мы хотим, чтобы нас снова видели.
— Но если Печать падёт…
— Печать уже пала, — существо подняло руку, и небо над ним стало прозрачным. За рваной кромкой не было ни ада, ни рая. Там был… лес. Но не такой, как здесь. Там деревья росли вниз кронами, а корни уходили в небо. Там реки текли из устьев в истоки. Там время не шло, а дышало.
— Это ваш мир? — спросил Эдрик.
— Это твой мир, — ответило существо. — До того, как вы его закопали.
Эдрик опустил лопату. Впервые за много дней он почувствовал не страх, не злость, а… стыд. Странный, глубокий, как дыра, которую не засыпать.
— Что мне делать? — спросил он.
— Копай, — сказало существо. — Но не вниз. Вверх.
Эдрик поднял голову. Небо, рваное и текучее, дрожало, как паутина перед грозой.
— Вверх? — переспросил он. — Лопатой?
— Ты не землю копаешь, — философ вдруг оказался рядом. — Ты вскапываешь небо. Ты возвращаешь ему способность быть разным. Ты зарываешь не Хаос. Ты зарываешь ложь о том, что мир должен быть одним.