Дмитрий Архипов – Цена пророчества. (страница 3)
— Именно.
Эдрик вздохнул. Это был вздох человека, который всю жизнь мечтал о пенсии, а получил лопату и направление на болото.
— А если не получится? — спросил он.
— Тогда придёт Тот, Кто Ждёт, — епископ перекрестился. — И всё, что мы знаем, станет тем, чего мы не знаем. В прямом смысле. Хаос перепишет историю. Не будет ни вчера, ни завтра. Только сегодня. И это «сегодня» будет длиться вечно.
Эдрик кивнул. Потом повернулся к посыльному, который всё ещё стоял на коленях в луже.
— Принеси мою шляпу, — сказал он. — И скажи конюху, чтобы седлал моего коня. Если он, конечно, ещё не сдох от страха.
— А если сдох? — спросил посыльный.
— Тогда седлай того, кто его сожрал.
Эпилог первой части (он же — завязка следующей главы).
Сэр Эдрик покидал замок на рассвете. Точнее, на том, что заменяло рассвет: небо было серым, как совесть ростовщика, и лишь на востоке теплилась полоска ржавого света. За спиной остался Грейвенхолд, и сэр Эдрик не обернулся. Не потому, что не хотел, а потому, что боялся увидеть, как замок машет ему платочком.
Дорога на северное болото была пуста. Крестьяне попрятались, купцы сожгли свои телеги, а одинокие паломники, говорят, научились бегать быстрее лошадей. Ветер пах тиной и чем-то сладковатым, как перезревший страх.
Лопата висела за спиной. Она была лёгкой, почти невесомой. Но Эдрику казалось, что она с каждым шагом становится тяжелее. Или это совесть? Или просто возраст?
— Ну что, старушка, — пробормотал он, обращаясь к лопате. — Как думаешь, мы справимся?
Лопата молчала. Но в её молчании слышалось: «Я помню, как копала могилу для мира. И я готова повторить».
Эдрику это не понравилось.
Но выбора не было. Потому что где-то впереди, за пеленой тумана, уже слышался низкий, утробный смех. И этот смех явно доносился не из-под земли.
А из-под завтрашнего дня.
— --
Продолжение следует. Сэр Эдрик ещё не знает, что на болоте ему встретится не демон, а скучающий философ, который объяснит, почему пророчества никогда не сбываются так, как хочется. И почему черный юмор — единственное, что остаётся, когда лопата уже в руках, а небо уже не то.
Глава IV. В которой сэр Эдрик встречает философа, и лучше бы этого не происходило.
Конь сдох на третьем дне пути. Не от усталости, не от страха, а от скуки. По крайней мере, так показалось сэру Эдрику: животное просто остановилось посреди тракта, вздохнуло, как старый бюрократ перед горой прошений, и легло на бок с выражением глубокого разочарования на морде.
— Встань, — сказал Эдрик.
Конь не шевельнулся. Только ухо дёрнулось, будто отмахиваясь от мухи.
— Ты же боевой конь, — напомнил рыцарь. — Три похода, битва при Красном Броде, ты пережил стрелу в крупе и осаду, где жрал кору.
Конь закрыл глаза. Это был не сон. Это была принципиальная позиция.
Эдрик постоял немного, потом перекрестил коня, забрал седло (на всякий случай, чтобы не спёрли) и двинулся пешком. Лопата за спиной покачивалась, как маятник, отсчитывающий шаги до чего-то нехорошего.
Болото началось неожиданно. Не было ни предупредительной топи, ни камыша, ни лягушек, поющих о скорой гибели. Просто лес расступился, и земля стала мягкой, как совесть барона. Ноги чавкали. Туман был густым, как каша, сваренная в церковном котле, и пах он не тиной, а ладаном пополам с чем-то кислым. Эдрик слышал о таких местах. В хрониках они назывались по-разному, но суть одна: здесь реальность истончалась, и прошлое могло проступить, как пятно на скатерти.
Он шёл до сумерек. А потом увидел его.
Человек сидел на кочке, поджав ноги, и смотрел на Эдрика с интересом, который бывает у котов перед пустым местом. Одет он был в нечто среднее между рясой и лохмотьями, а на голове сидела шляпа, из которой торчало перо, явно выдернутое из хвоста какой-то мифической птицы. Рядом лежал посох, но не боевой, а так, для вида.
— Привет, избранный, — сказал человек. Голос у него был мягкий, как гнилой мох.
Эдрик остановился.
— Я не избранный. Я просто мимо проходил.
— Все так говорят, — философ улыбнулся. — А потом оказывается, что у них лопата за спиной и имя, выцарапанное на трещине мироздания. Садись. Ты всё равно не туда идёшь.
— Откуда вы знаете, куда я иду?
— Ты идёшь к Трещине, — философ кивнул. — Все сюда идут к Трещине. Других развлечений нет. А ты — именно к Трещине, потому что у тебя лопата. Видишь, как всё просто? Я тут сижу триста лет и выучил: если человек с лопатой и выражением лица, будто его заставили жениться на утопленнице, — он идёт к Трещине.
Эдрик сел. Не потому, что устал, а потому, что спорить с людьми, которым триста лет, чревато. Сядешь — и то легче.
— Вы философ? — спросил он.
— В каком-то смысле, — ответил тот. — Я последний, кто помнит, зачем вообще поставили эту Печать. И я должен тебе кое-что сказать.
— Что-то ободряющее?
— Нет. Что-то, что тебе не понравится.
Эдрик вытащил лопату, воткнул её в землю рядом. Она вошла, как в масло.
— Валяйте.
Философ подался вперёд.
— Печать, которую ты идёшь засыпать, — не первая. И не последняя. Та, что трещит, — уже пятая. До неё были ещё четыре. И каждый раз приходил кто-то с артефактом. И каждый раз думал, что засыпает трещину. А на самом деле — копал глубже.
Эдрик моргнул.
— То есть я…
— Да. Ты — не первый. Ты — пятый. И судя по тому, что ты всё ещё веришь, что лопата поможет, — самый наивный.
— Но епископ сказал…
— Епископ? — философ усмехнулся. — Мартин? Этот человек в восьмой раз продал душу, и каждый раз брал сдачу мелочью. Он ничего не знает. Он читает пророчества по слогам и каждый раз путает «спасение» с «погребением». Ты хоть знаешь, что было до Печати?
Эдрик молчал.
— До Печати, — продолжал философ, — Хаос не был снаружи. Он был внутри. Везде. В камнях, в воде, в людях. Не как зло, а как возможность. Мир был… гибким. Текучим. Каждый мог стать кем угодно, каждое утро было началом, каждая ночь — концом. И это было не страшно. Это было естественно.
— А потом?
— Потом пришли те, кто испугался. Твои предки, кстати. Они решили, что без формы, без порядка, без прошлого и будущего жить нельзя. И построили Печать. Заперли Хаос снаружи. Нарисовали черту между «вчера» и «завтра». И стало удобно. Как в тюрьме.
Эдрик посмотрел на свои руки. Они были в грязи, и почему-то ему показалось, что грязь эта — старая, как сам мир.
— И что теперь?
— А теперь Хаос хочет вернуться, — философ пожал плечами. — Не потому, что злой. А потому, что его заперли. Любое живое существо, запертое на три тысячи лет, начинает ломиться в дверь. Даже если до этого оно просто тихо лежало и дышало.
Эдрик встал.