Дмитрий Архипов – Цена пророчества. (страница 2)
Сэр Эдрик захлопнул книгу. Пыль взметнулась, как душа грешника, и он чихнул.
— Всё, — сказал он пустоте. — Хватит.
Но пустота не ответила. Она вообще редко удостаивала его диалогом.
Он встал. Высокий, худой, с лицом человека, который однажды попробовал эльфийское вино и до сих пор не уверен, что выжил. Доспех висел на спинке кресла, как напоминание о былой славе. Меч стоял в углу, воткнутый в пол, и, честно говоря, уже пустил корни.
— Ты тоже не веришь, что я спасу мир? — спросил он у меча.
Меч молчал, но в его молчании слышалось: «Я видел, как ты резал сыр мной. Не начинай».
Эдрик подошёл к окну. Внизу, за стенами, кипела ночь. Не та, что приходит после дня, а та, что приходит после надежды. На горизонте, за лесом, небо рвалось багровыми всполохами. Печать истончилась. И каждый дурак в королевстве знал: как только последний луч света втянется в трещину, начнётся то, о чём даже в казармах шутить боялись. Шутили, но боялись.
А он, сэр Эдрик, всё ещё не знал, избран ли он.
Потому что пророчество, найденное им в древнем кодексе, гласило: «И встанет Рыцарь, что не желал вставать, и меч его будет острым от безвыходности, а не от славы. И пойдёт он не вперёд, а вглубь, и найдёт там не свет, но то, что было до света».
Это, конечно, вдохновляло. Особенно часть про «не желал вставать» — тут сэр Эдрик чувствовал себя пророком уже сейчас.
— --
Глава II. В которой пророчество неожиданно сбывается, но не так, как хотелось бы.
Утром пришёл посыльный. Не демон, что уже само по себе радовало. Но лицо у него было такое, будто он по дороге встретил как минимум троих демонов, и двое из них оказались его родственниками.
— Сэр Эдрик, — выдохнул он, падая на одно колено прямо в лужу. — Лорд Филипп… он… он видел знамение!
— Знамение? — переспросил Эдрик, отрываясь от куска хлеба с сыром, который он резал тем самым мечом. — Опять? Вчера он видел знамение в осадке вина. Позавчера — в полёте мухи. А в прошлый четверг — в форме хлебной корки. И что? Мы все ещё живы.
— Нет, — прошептал посыльный, и в глазах его стоял тот особый ужас, который не подделать и не выпить. — На этот раз всё серьёзно. Печать… она… она заговорила.
Сэр Эдрик медленно положил нож. Потом меч. Потом хлеб.
— Заговорила? — переспросил он. — На каком языке?
— На нашем. И она сказала… — посыльный сглотнул. — Она сказала: «Пора».
В замке началась паника. Не та, что обычно, с криками и беготнёй, а тихая, вязкая, как мёд, в котором тонет оса. Люди ходили по коридорам, прижимаясь к стенам, и смотрели друг на друга с подозрением: не ты ли тот самый, из-за кого «пора»? Церковники жгли благовония, но те воняли серой. Это не помогало.
Сэр Эдрик отправился в тронный зал. Лорд Филипп сидел на троне, вцепившись в подлокотники так, будто трон собирался улететь. Рядом стоял епископ Мартин, человек с лицом постным и глазами сытыми, и читал вслух пророчество. То самое, из кодекса. Про Рыцаря, который не хотел вставать.
— И встанет он, — вещал епископ, — и пойдёт вглубь…
— Погодите, — перебил Эдрик. — Вглубь — это куда? В подвал?
— Вглубь времён, — поправил епископ, не моргнув. — Или вглубь себя. Или вглубь земли. Пророчества, сэр, они такие. Чем глубже, тем непонятнее.
— А если я не пойду?
— Пойдёте, — спокойно сказал епископ. — Потому что Печать уже назвала ваше имя.
Эдрик моргнул.
— Простите?
— Да, — епископ развернул свиток. — Вот, донесение из часовни. Трещина на Печати. Ночью она изменила форму. И теперь читается: «Эдрик».
Лорд Филипп всхлипнул.
— Я всегда знал, что ты особенный, — сказал он, глядя на Эдрика с надеждой пьяного человека, который верит, что утром найдёт свой кошель. — Ещё с той битвы при Красном Броде, когда ты случайно убил вражеского генерала, упав с лошади.
— Я не падал. Я спешивался.
— Ты сломал ему шею своей задницей, Эдрик. Вся армия аплодировала.
Эдрик промолчал. Спорить с пьяным лордом — всё равно что объяснять демону концепцию стыда.
— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, я избранный. Допустим, Печать назвала моё имя. Допустим, мне надо идти «вглубь». Но у меня нет артефакта. А без артефакта, как вы сами говорили, любой избранный — просто человек с мечом и плохим настроением.
— Артефакт есть, — тихо сказал епископ.
Эдрик замер.
— Что?
— Есть. Он ждал тебя. В катакомбах под замком. Хранится уже триста лет.
— И вы молчали?!
— А ты не спрашивал.
Эдрик почувствовал, как в висках начинает стучать нечто, похожее на гнев пополам с абсурдом. Триста лет. Триста лет они сидели на артефакте, как наседка на яйце, и ждали, пока Печать не треснет окончательно.
— И что это за артефакт? — спросил он, заранее боясь ответа.
Епископ улыбнулся. Это была улыбка человека, который знает, что его шутку поймут только через века.
— Лопата.
Глава III. В которой сэр Эдрик спускается в подвал и находит там больше вопросов, чем ответов.
Лопата действительно была. Старая, ржавая, с рукоятью, обмотанной выцветшей тканью. Она лежала на каменном постаменте в центре катакомб, и вокруг неё не было ничего — ни свечей, ни охранных рун, ни хотя бы таблички «Не трогать». Только тишина и запах вечности.
Эдрик долго смотрел на неё. Потом на епископа. Потом снова на лопату.
— И это всё? — спросил он.
— Это не просто лопата, — возразил епископ, но как-то неуверенно. — Это Лопата Пророчества.
— И что она делает? Копает?
— Она копает то, что не копается. Вскрывает то, что зарыто не в земле. Ею был вырыт первый колодец, из которого пил первый демон. Ею был засыпан последний ангел. Ею будут…
— Достаточно, — Эдрик поднял руку. — Я понял. Волшебная лопата. Глубокий символизм. Идём.
Он взял её. Ничего не произошло. Небо не разверзлось, земля не задрожала. Только где-то наверху, в тронном зале, лорд Филипп, по слухам, упал с трона, потому что ему почудилось, что трон заговорил. Но это было в порядке вещей.
— И куда мне с ней? — спросил Эдрик.
— К Трещине, — сказал епископ. — К той, что на северном болоте. Там, где Печать истончилась до предела. Ты должен засыпать её.
— Засыпать. Лопатой. Трещину в реальности.