Дмитрий Архипов – Цена пророчества. (страница 6)
Эдрик шагнул вперёд.
И земля под ним снова стала твёрдой.
— --
Глава VIII. В которой появляется первый Погонщик, и сэр Эдрик узнаёт, что у Хаоса есть график.
Они шли уже, как показалось Эдрику, целую вечность. Хотя, возможно, прошло всего несколько часов. В этих краях время вело себя как пьяный гость: то застревало в дверях, то вдруг неслось через весь зал, опрокидывая кувшины.
Человек из неба — Эдрик про себя назвал его «Верховный Опоздавший» — шагал рядом, не оставляя следов. Лопата за спиной Эдрика молчала, но в её молчании теперь слышалось не равнодушие, а ожидание. Философ плёлся позади и время от времени бормотал что-то про «неправильную геометрию» и «кто же платит за туман».
— Куда мы идём? — наконец спросил Эдрик.
— К Первому Порогу, — ответил двойник. — Там начинается то, что вы называете Хаосом. И там кончается то, что вы называете «я».
— А если я не хочу, чтобы я кончался?
— Тогда не ходи. Но ты уже идёшь. Видишь, как всё просто?
Эдрик хотел возразить, но не успел: болото кончилось, и они вышли к реке. Точнее, к тому, что когда-то было рекой. Сейчас это была полоса темноты, текущая между берегами, как чернила. На берегу стоял столб. На столбе — доска. На доске — надпись. Аккуратная, канцелярская, с засечками.
«ПОРОГ № 1. ПРОПУСКАЕТСЯ ПО ОДНОМУ. ОЖИДАНИЕ — НЕ БОЛЕЕ ВЕЧНОСТИ. ПРИ СЕБЕ ИМЕТЬ: СЕБЯ».
— Это что? — Эдрик подошёл ближе.
— Это Хаос, — сказал двойник. — Он очень бюрократичен. Даже когда рушит миры, ведёт реестр.
Из-за столба вышел некто. Невысокий, сутулый, с лицом, которое будто забыли докрасить. Одежда на нём была пыльная, с нашивками непонятных служб, а в руке он держал перо, которое явно макали не в чернила, а в ночь.
— Добрый вечер, — сказал он голосом, каким говорят только те, кто очень давно не говорил ни с кем, кроме очередей. — Вы по какому вопросу?
Эдрик переглянулся с философом. Тот пожал плечами.
— Мы… это… — начал Эдрик.
— Ясно, — Погонщик (а это был, судя по всему, именно он) быстро закивал. — По вопросу Конца Света. Все по нему. Других вопросов нет. Встаньте в очередь.
— Какую очередь? — Эдрик огляделся. Вокруг не было ни души.
— Вас не видно, но вы есть, — Погонщик ткнул пером куда-то влево. — Вот, за господином с косой. Потом — женщина с весами. Потом — два всадника, но они без записи, я их не пущу. Потом — вы.
— А вы кто?
— Я — Первый Погонщик, — он поклонился, но как-то иронично. — Служба Продвижения Хаоса. Отдел Приёма и Отказа. Вы хотите пройти или отказаться?
— А можно отказаться?
— Можно. Но тогда вы вернётесь туда, откуда пришли. А там уже, — он заглянул в свои бумаги, — трещина, паника, епископ читает пророчество задом наперёд, и лорд пьёт. Вам туда?
Эдрик подумал.
— Нет.
— Тогда проходите. Но по одному. Сначала — вы. Потом — ваш философ. Потом — лопата.
— Лопата тоже по одному?
— Лопата — отдельная сущность, — Погонщик впервые поднял глаза. Они были как две замочные скважины. — Вы даже не представляете, сколько у неё прав.
Эдрик посмотрел на лопату. Та скромно блеснула.
— Ладно, — сказал он. — Пропускайте.
Погонщик отступил, и темнота реки вдруг расступилась, как полог шатра. Открылся проход. Не мост, не лодка, а просто… направление. Внутри было светло, но свет этот не имел источника. Он просто был, как бывает свет в мыслях.
— Идите, — сказал Погонщик. — И помните: Первый Порог — это всегда про то, от чего вы отказываетесь. Не бойтесь. Бойтесь того, что откажется от вас.
Эдрик шагнул в проход.
И мир позади него, как старая шкура, сдвинулся и остался лежать на берегу.
Впереди была комната.
Обычная комната. С кроватью, столом, окном. На столе — свеча. У окна — кресло. В кресле — женщина. Она смотрела на Эдрика и улыбалась, как улыбаются только те, кого уже нет.
— Здравствуй, Эдрик, — сказала она. — Ты снова опоздал.
И Эдрик понял, что Первый Порог — это не про Хаос.
Это про мать.
— --
Продолжение следует. Сэр Эдрик ещё не знает, что разговор с матерью — это не испытание, а введение в курс дела. А философ, оставшийся на берегу, вдруг начнёт спорить с Погонщиком о том, кто был раньше: Хаос или Канцелярия.
Глава IX. В которой сэр Эдрик разговаривает с матерью, и это оказывается сложнее, чем битва с демоном.
Комната была точно такой, какой Эдрик её помнил. Нет, не помнил — знал. Она была из тех мест, которые не хранятся в памяти, а живут где-то под ребрами, рядом с дыханием. Низкий деревянный потолок, потемневший от копоти. Стол с трещиной, куда в детстве вечно падали крошки, и муравьи выстраивались в процессию. Окно, за которым не было пейзажа, а было ощущение: лето, вечер, пахнет сеном и мокрой пылью.
И кресло. В кресле — мать.
Она была не такой, какой он её запомнил. Не потому, что время изменило её, а потому, что она сама не захотела быть прежней. Черты лица — размытые, но тёплые, как след от ладони на запотевшем стекле. Волосы собраны, но небрежно. Платье — простое, коричневое, с белым воротом. И улыбка. Та самая, от которой у Эдрика в детстве перехватывало дыхание, потому что так улыбаются только тем, кого прощают заранее.
— Здравствуй, Эдрик, — повторила она. — Ты снова опоздал.
— Здравствуй, — голос его не дрогнул. Это было не мужество. Это была замороженная паника. — Я… не знал, что ты здесь.
— А я и не ждала, что ты будешь знать. Ты вообще редко что-то знаешь. Но всё-таки приходишь. Упрямый.
Она кивнула на табурет возле стола. Эдрик сел. Лопату пристроил у ног. Она снова стала тёплой, но теперь — как одеяло, которым укрывают больного.
— Ты мне снилась? — спросил он.
— Нет. Я тебе не снюсь. Это ты мне снишься. Уже тридцать лет. Сначала я злилась. Потом привыкла. Теперь вот жду, чем кончится.
— Я… я не виноват.
— Я знаю, — мать наклонилась вперёд. — Ты никогда не был виноват. Это самое печальное. Из тебя вышел бы хороший виноватый. А получился — хороший сын, который всегда не там, где надо.
Эдрик опустил глаза. В трещине стола не было муравьёв. Но, кажется, там что-то шевелилось. Или это тени от свечи.
— Зачем я здесь? — спросил он.