Дмитрий Андреев – Как я стал Буддой. История Сиддхартхи Гаутамы (страница 5)

– "Царь должен чтить традиции", – голос Джатаки дрожал не от старости, а от ярости. "Ты отменил жертвоприношение быка в новолуние! Ты позволил шудрам работать на строительстве храмовых стен! Ты…"

Шуддходана медленно поднял руку. Тишина воцарилась мгновенно, будто ножом перерезали голос жреца.

– "Мой дед подарил вашим предкам земли у южного ручья", – сказал царь так тихо, что придворным пришлось затаить дыхание. "Мой отец увеличил ваши доли от урожая втрое. А теперь вы хотите решать, как мне править?"

В толпе брахманов зашевелился молодой священник Вишвамитра. Его золотые серьги блеснули, когда он выступил вперед:

– "Мы – уста богов на земле! Без нашего…"

Царь встал. Его тень, удлиненная заходящим солнцем, накрыла молодого брахмана, словно хищная птица.

– "Вчера", – произнес Шуддходана, не повышая голоса, "ты взял взятку с купца из Варанаси. За то, что объявил его товары "чистыми" после осквернения. Должен ли я напомнить, какое наказание ждет лжецов у алтаря Агни?"

Кровь отхлынула от лица Вишвамитры.

На следующее утро царь появился на городском рынке в простом льняном одеянии, без охраны. Он остановился у прилавка, где старый гончар продавал кувшины для храмовых обрядов.

– "Сколько брахманы платят тебе за каждый?" – спросил Шуддходана, беря в руки сосуд.

Старик заерзал:

– "Они… они берут по праву первенства, господин…"

Царь разжал пальцы. Кувшин разбился о камни мостовой. Потом второй. Третий.

– "Отныне", – сказал он, поднимая глаза на собравшуюся толпу, "храмы будут платить как все. А налоги с их земель – поступать в царскую казну".

В толпе кто-то ахнул. Это значило лишить брахманов главного – независимого богатства.

В ту ночь в доме Джатаки горел одинокий светильник. Пять старших брахманов сидели в кругу, их лица искажали тени от пламени.

– "Он нарушает дхарму!" – шипел Вишвамитра, сжимая кубок с вином так, что костяшки пальцев побелели. "Мы должны…"

– "Молчи", – прервал его Джатака. Старый жрец медленно выливал вино в огонь. Пламя вспыхнуло синим. "Видишь? Даже Агни отвернулся от твоей ярости".

Он поднял глаза на портрет царского деда, висевший на стене:

– "Шуддходана боится только одного. Пророчества о сыне. Вот где наше оружие".

За окном, в темноте, шелестели листья. Никто из них не заметил тени, скользнувшей вдоль стены – царского шпиона, уже бегущего с донесением.

На рассвете перед храмом выстроились царские лучники. Шуддходана лично наблюдал, как они забирают мешки с зерном – недоимку за последние пять лет.

Джатака вышел на ступени, его белые одежды развевались на ветру:

– "Ты навлекаешь гнев богов!"

– "Боги", – ответил царь, "давно молчат. А вот я – нет".

Он повернулся к народу:

– "Отныне храмы получат ровно столько, сколько нужно для обрядов. Остальное пойдет на новые колодцы. На лекарей. На школу для детей всех каст".

В толпе кто-то зааплодировал. Это был сын цирюльника – мальчик, которому на прошлой неделе брахманы запретили даже смотреть на священные тексты.

Джатака побледнел. Он понял главное: царь играет в долгую игру. И ставка в ней – будущее, которое брахманы уже считали своим.

А вдалеке, за стенами города, одинокий аскет в рваной одежде сидел под деревом и улыбался. Он-то знал, что настоящая битва еще впереди. И что когда-нибудь родится мальчик, который разрушит все стены – и каменные, и те, что в умах людей.

Теперь, когда дорогой читатель познакомился с великим Шуддходаной, настало время узнать о его супруге, о Майе.

Город Девадаха спала под серебристым покрывалом тумана, когда маленькая Майя впервые осознала тяжесть своего происхождения. Ей было семь лет, и она стояла на мраморной галерее родового дворца, наблюдая, как внизу, у священного озера, брахманы совершают утренние омовения.

– "Наш род древнее лунных циклов", – говорила ей мать, поправляя жасминовую гирлянду в волосах дочери. Ее пальцы, украшенные кольцами с рубинами – фамильными реликвиями, – дрожали от торжественности момента. "Когда прадед твоего прадеда правил этими землями, даже цари Косалы присылали дары к нашим воротам".

Озеро Анарта, вокруг которого вырос город Девадаха, было сердцем их власти. Его воды, по преданию, появились от слез богини Парвати, оплакивающей разлуку с Шивой. Каждое утро женщины из рода колиев приходили сюда, неся на головах медные кувшины с выгравированными фамильными знаками – переплетенными змеями, символом мудрости и вечности.

Майя помнила тот день, когда ее впервые допустили к ритуалу.

– "Ты должна почувствовать воду кожей", – наставляла тетя Сумати, окуная ее маленькие ладони в прохладную гладь. "Наши предки заключили договор с духом озера. Он дает нам силу видеть то, что скрыто".

Девочка тогда не поняла этих слов. Но когда она подняла мокрые руки к солнцу, капли, стекающие по ее пальцам, вдруг застыли в воздухе, сложившись на мгновение в четкий образ – взрослую женщину (ее саму?) с ребенком на руках, вокруг которого сиял странный свет.

– "Что это…?" – испуганно прошептала она.

Тетя резко сжала ее запястье:

– "Молчи. Никогда не говори о видениях при чужих".

Только годы спустя Майя узнала правду. Их род, хоть и знатный, носил в крови дар – или проклятие – прозрения. Прабабка видела смерть своего сына за три дня до битвы. Дядя предсказал засуху, просто прикоснувшись к зерну.

И теперь, стоя на пороге своего замужества с Шуддходаной, Майя снова смотрела на озеро. Его вода, обычно прозрачная, сегодня казалась черной, как ночное небо.

– "Ты везешь с собой не только приданое", – сказала мать в день отъезда, завязывая ей на руке защитный талисман – серебряную змейку с изумрудными глазами. "Ты везешь кровь колиев. И то, что видишь, однажды изменит мир".

Карета тронулась, поднимая облака пыли. Майя не плакала. Она смотрела в маленькое зеркальце, подаренное тетей, и видела в нем не свое отражение, а странную тень – огромного белого зверя, медленно идущего сквозь время ей навстречу…

Караван из Девадахи растянулся вдоль дороги, как жемчужное ожерелье. Впереди – слониха с позолоченными бивнями, несущая на спине паланкин из сандалового дерева. За ней – тридцать повозок с приданым: благовониями, шелками, священными свитками и землей с берегов озера Анарта в серебряных сосудах.

Майя сидела неподвижно, чувствуя, как каждая кочка на дороге отдается в ее усталом теле. Ей было всего шестнадцать, но сегодня она ощущала себя старше самых древних деревьев, мимо которых проезжал караван.

– "Не бойся", – шепнула тетя Сумати, поправляя ей фату. "Ты ведь видела его в водах озера".

Действительно, за месяц до сватовства, во время ритуального омовения, Майя заметила в воде лицо незнакомого мужчины – с резкими чертами и горящими глазами. Тогда она подумала, что это игра света. Теперь же понимала – это был Шуддходана.

У ворот Капилавасту их встретил оглушительный гул раковин и медных тарелок. Но когда занавес паланкина приподняли, Майя увидела не толпу, а только его – будущего мужа, стоявшего у жертвенного огня в белых одеждах.

Он был выше, чем ей показалось в видении. Шрамы на его руках рассказывали истории, которые ей еще предстояло услышать. Когда их взгляды встретились, Шуддходана слегка нахмурился – будто пытался разгадать загадку.

– "Она не похожа на других", – прошептал кто-то из свиты.

Царь медленно подошел и протянул руку. Его пальцы, грубые от меча и лука, неожиданно нежно коснулись ее ладони.

– "Добро пожаловать домой", – сказал он. И в его голосе Майя услышала вопрос, а не утверждение.

Семь ночей горели костры вокруг Капилавасту. Семь раз Майя и Шуддходана обходили священный огонь, произнося обеты. На седьмом круге, когда жрецы пели гимны, маленькая девочка из толпы вдруг закричала:

– "Смотрите! Пламя разделилось!"

Действительно, языки огня на мгновение раздвоились, образовав подобие лотоса. Старший брахман побледнел, но быстро заговорил о "благословении богов". Лишь Майя заметила, как Шуддходана сжал ее руку чуть сильнее.

Первые месяцы брака были похожи на странный танец. Шуддходана – привыкший командовать, но неумелый в любви. Майя – знающая тайны озерных духов, но не понимающая языка мужских сердец.

Он строил для нее беседки в саду, где росли цветы из Девадахи. Она учила поваров готовить блюда с кардамоном и тамариндом, как делали в ее родном доме.

По вечерам, когда царь принимал послов, Майя сидела на террасе и наблюдала за звездами. Иногда к ней присоединялась сестра – Махападжапати, единственная, кто понимал ее тоску по дому.

– "Ты скучаешь по озеру?" – спрашивала та.

– "Я скучаю по той, кем была там", – отвечала Майя, сжимая в руках серебряную змейку – последний подарок матери.

На вторую годовщину свадьбы Шуддходана подарил ей зеркало из полированной бронзы – редкую диковинку, привезенную из Таксилы.

– "Чтобы ты всегда видела свою красоту", – сказал он неловко.

Майя взглянула в гладкую поверхность и вдруг вскрикнула – вместо ее отражения в глубине зеркала мелькнуло лицо старухи с глазами, полными скорби.

– "Что случилось?" – обеспокоенно спросил царь.