Дмитрий Андреев – Как я стал Буддой. История Сиддхартхи Гаутамы (страница 4)

– Царь должен быть как дождевое облако – часто говорил он своему сыну Раджаке, пока тот был жив. "Суровым снаружи, но несущим жизнь внутри".

На пятый день лунного месяца, когда по обычаю разбирали тяжбы, к трону привели старую женщину. Её сына, земледельца, обвиняли в краже риса у соседа.

– Он не виновен, повелитель! – голос старухи дрожал, как лист на ветру. "Мы отдали последнюю корову за семена, а теперь…"

Шуддходана поднял руку. Тишина воцарилась мгновенно.

– Где твой сосед?

Когда обвинитель предстал перед троном – сытый, в новых одеждах, с золотым кольцом на руке – царь долго смотрел ему в глаза. Затем велел принести мешок якобы украденного риса.

– Сколько мер?

– Десять, господин – поспешно ответил сосед.

Шуддходана встал. Его тень легла на дрожащего мужчину.

– Этот рис хранился в амбаре три месяца. Посмотри – он разжал кулак, и на пол посыпались зёрна, перемешанные с трухой и насекомыми. "Твой рис – этого года. Вору не было бы дела до старого".

Сосед побледнел.

Наказание было суровым – вора ждала двойная компенсация. Но когда старуха попыталась поцеловать край царского плаща, Шуддходана остановил её:

– Возьми это – и слуга подал ей мешок свежего риса.

Лишь в личных покоях, когда занавеси опускались, а слуги уходили, царь позволял себе расслабиться. Его пальцы, обычно сжатые в кулак, разжимались, касаясь резного ларца у изголовья. Внутри лежали три вещи:

Первый зуб его умершего сына Раджаки.

Засохший цветок лотоса, подаренный Майей в день их свадьбы.

Осколок меча отца – того самого, что сломался в битве с косалами.

На стене висел старый лук – Шуддходана уже не мог натянуть тетиву так, как в молодости, но каждое утро проводил рукой по полированному дереву, вспоминая, как учил стрелять Раджаку.

– Царь не плачет – шептал он в темноте.

Но боги, если они действительно существовали, знали правду. Они видели, как по ночам он стоял у окна, глядя на звёзды, и как его плечи иногда вздрагивали от глухих, беззвучных рыданий.

Дождь бил по медной крыше оружейного зала, где Шуддходана стоял перед стеной с доспехами предков. Его пальцы скользнули по зазубренному краю щита деда – тому самому, что принял на себя удар косальского меча в битве у реки Рохини.

– Ты мог бы расширить наши земли до предгорий – говорил ему военный советник, вчерашний гость из соседней страны. "Твои воины сильны, а союз с племенем Маллов…"

Шуддходана повернулся так резко, что советник отшатнулся.

– Мои воины пашут землю – голос царя звучал тише шепота, но от этого становился только опаснее. "Их мечи режут рис, а не плоть. И если ты ещё раз предложишь мне войну, твоя кровь станет первым пролитым зерном".

Он не добавил главного – что видел, как умирают молодые воины. Как их матери рвут на себе волосы. Как земля, политая кровью, три года не даёт урожая.

В полночь, когда даже стражи дремали у ворот, царь поднимался на северную башню – ту, что выходила к границе с Косалой. Там, в железном ларце, хранились свитки с отчётами о каждом сражении за последние сто лет.

Шуддходана разворачивал их один за другим, читая при лунном свете:

В год засухи, когда умер скот, царь Вирупакша повёл войско на восток. Из пятисот воинов вернулось восемьдесят. Захвачено десять мер золота и двадцать рабов…

В сезон дождей, когда река вышла из берегов, сын царя Аджиты пал в битве за переправу. Его тело не нашли…

Он не записывал эти истории – они горели у него в груди, как тлеющие угли. И каждый раз, когда советники говорили о слабости соседей, он видел перед глазами не победы, а пустые дома в деревнях.

Дворцовые покои погрузились в предрассветную тишину, когда Шуддходана в последний раз свернул свиток с отчетом о сборе урожая и потушил масляную лампу. В синеватом свете, пробивающемся сквозь резные ставни, его лицо казалось высеченным из камня – резкие складки у рта, глубокие морщины у глаз, будто выжженные постоянной настороженностью.

Он подошел к ларцу у восточной стены – тому самому, что достался ему от отца, – и медленно провел пальцами по сложенному там куску ткани. Шелк, некогда белоснежный, пожелтел от времени. Развернув его, царь коснулся темных пятен, въевшихся в волокна.

– Кровь Раджаки… – его губы едва шевельнулись.

Пять лет назад, когда его первенец умирал от лихорадки, брахманы принесли в жертву белого ягненка. Они клялись, что боги услышат. Но мальчик умер, истекая кровью на этом самом покрывале, а жрецы развели руками: Такова его карма.

Теперь же, когда Асита – тот самый отшельник, что предсказал смерть Раджаки, – вернулся из лесов с новым пророчеством, Шуддходана чувствовал, как старая рана в груди снова разрывается.

Он помнил каждую деталь той встречи. Как Асита, похожий на иссохшее дерево, сидел в тени манговых деревьев, не притронувшись к подношениям. Как его глаза, мутные от катаракты, тем не менее видели сквозь плоть прямо в душу.

– Твой новый сын… – голос старца звучал, словно шелест сухих листьев, – "…увидит то, что скрыто от царей. Он коснется сердца мира".

Шуддходана сглотнул ком в горле.

– Он будет править?

Пауза растянулась так долго, что где-то в саду сорвался и упал перезревший плод.

– Он превзойдет правителей – наконец ответил Асита.

Но не на троне....

После той встречи с Аситой Шуддходана не спал три ночи.

Он стоял на северной стене Капилавасту, сжимая в руках кусок свежеобожженного кирпича. Город внизу спал – лишь редкие огоньки мерцали в домах самых усердных ремесленников. Но царь видел другое: не сегодняшние кривые улочки, а будущие прямые проспекты; не эти глинобитные стены, а каменные бастионы, которые не возьмет никакая осада.

– Прикажи начать завтра", – сказал он на рассвете главному строителю.

Тот, седой, сгорбленный мужчина, чьи предки возводили стены еще при деде Шуддходаны, осторожно кашлянул:

– Господин, это потребует…

– Всего – перебил царь. Возьми всех рабов. Всех осужденных. Всех, кто должен нам зерно. Пусть работают в три смены.

К полнолунию Капилавасту превратился в муравейник. Каменщики из Варанаси, присланные в счет долга царем Косалы, тесали блоки из песчаника. Женщины и дети таскали глину с реки, смешивая ее с рубленой соломой. Даже брахманы, ворча, разрешили использовать священных быков для перевозки тяжестей.

Шуддходана лично обходил стройку каждое утро. Его тень, падавшая на свежую кладку, заставляла рабочих напрягаться втрое сильнее.

– Здесь – на полметра толще, – тыкал он посохом в едва схватившийся раствор. "И арку сделать не полукруглую, как у косальцев, а остроконечную – как в старых чертежах наших предков".

Однажды, когда солнце стояло в зените, к нему подошел старый воин Аджита, едва ковыляя на раненой ноге:

– "Зачем так спешить, господин? Косалы сейчас…"

– "Не косалы", – резко обернулся Шуддходана. В его глазах горело что-то, отчего даже закаленный в боях воин отступил на шаг.

Но одних стен было мало. По ночам, когда город затихал, царь склонялся над чертежами, при свете одной-единственной лампы. Его пальцы водили по коже, на которой придворный инженер изобразил новую систему каналов:

– "Здесь – шлюз. Здесь – водохранилище. А здесь…" – он ткнул в точку у восточных ворот, "…сады. С фигурами. С прудами. Чтобы он видел только красоту".

"Он" – это слово висело в воздухе, не произнесенное вслух, но понятное всем.

Когда брахманы запротестовали – мол, каналы нарушат священные подземные течения, – Шуддходана впервые за годы правления рассмеялся им в лицо:

– "Ваши боги пусть заботятся о небе. Земля – моя".

На следующий день работы начались.

В день, когда закончили последнюю башню, над Капилавасту разразилась невиданная гроза. Молнии били в новые стены, но камень выдержал. Народ шептался – добрый знак.

Гром грянул прямо над головой, но царь не вздрогнул. Он уже поворачивался к дворцу, отдавая последние приказы:

– "Завтра начать мостить главные улицы. И – чтобы ни один нищий не смел приближаться к этим стенам!"

Дождь смыл последние слова, но слуги кивнули. Они давно поняли: это не просто город укрепляют. Готовят золотую клетку для того, кто даже не подозревает, что станет ее пленником.

Дым от священного костра стлался по храмовому двору, цепляясь за пурпурные одежды брахманов. Старший жрец Джатака стоял перед алтарем, его иссохшие руки воздевались к небу, но взгляд был устремлен не на богов, а на Шуддходану, сидящего на резном деревянном троне.