Дмитрий Агалаков – Ордынский волк. Самаркандский лев (страница 56)

– Стало быть, плохо дело? Сам как думаешь, князь?

– Очень плохо, Кручина, очень. Ну, если, конечно, мы в магометанство пообещаем Тимурленгу обратиться и всю Русскую землю заодно с нами обратить, может, и помилует.

– Тьфу! – зло сплюнул воевода. – Сказал!

– Вот и я о том же, – вздохнул великий князь Василий.

Они выехали на дорогу, ведущую к центральным воротам Москвы. За ними неспешно вели коней добрые княжеские ратники.

– Вот что, едем-ка в Успенский собор, к митрополиту Киприану, – молвил Василий. – Есть у меня мысля одна. Поговорить с владыкой надобно.

– Так обедня сейчас.

– Вот он обедню дослужит, а мы постоим в сторонке, сами помолимся и за город наш, и за Русь-матушку. Теперича Москва за нее в ответе. Подождем Киприана, пусть слово Божье доскажет людям, оно сейчас им ой как надобно!

Они спешились за церковным двором. Все, кто тут был, кланялись князю в ноги. Подали милостыню убогим. Тихонько вошли в храм. Встали позади. На хорах особенно трепетно в эти дни пели юноши. Жалобно, словно добрую судьбу у Бога вымаливали. Но ведь так оно и было! Послушали князь и воевода, помолились. Их узнали, зашептались. Когда служба была окончена, митрополит Киприан подошел к хозяину Москвы, поклонился. И Василий поклонился, поцеловал священнику руку, что было не всегда.

– Пришла мне одна мысль, святой отец, – заговорил он. – Поделиться хочу.

– Говори, пресветлый князь.

– Есть во Владимире икона древняя. Божья Матерь. Якобы более тысячи лет ей, едва ли не от Рождества Христова она…

Киприан со знанием дела кивнул:

– Есть такая, пресветлый князь. Сам евангелист Лука ее писал, таково предание. Он-то видел Богородицу. Чудесная икона.

– Стоит нам ее в Москву привезти.

– Зачем это? – строго поинтересовался Киприан.

И воевода Кручина уставился на молодого князя.

– Надо, – сказал тот.

– Владимирцев благодати лишать, да еще на краю гибели? – вопросил митрополит.

– Мне сейчас до их благодати дела нету. А гибель у нас общая будет, если этот людоед сюда пожалует. Надобно привезти икону и устроить многодневный молебен.

– Вон оно что! – тихонько воскликнул Кручина, только теперь смекнув, какое дело задумал князь. – Стало быть, так беду заговорить хочешь, а, Василий Дмитриевич?

– Хочу, – честно признался тот. И вновь посмотрел на митрополита. – Именем Господа заговорить. Он нам всем судия, но и Спаситель тоже Он!

– Добрая мысль, пресветлый князь, – задумался Киприан. – Очень добрая. Икона может помочь, если в сердцах вера будет.

– Вот и проверим сердца наши, – сказал князь. – И с иконой этой вокруг Москвы объехать раза три. – Задумался. – А то и поболее. Не верю я в свои рати, а в Бога верю, оттого и решил так поступить. Сегодня дам тебе дружину – сам поезжай во Владимир, с тобой они спорить не станут. Всё от моего имени делай. И от имени Господа нашего.

– Все сделаю, князь, – поклонился митрополит Киевский и всея Руси. – Привезу Матерь Божью, заступницу нашу. Устроим великий крестный ход!

Сидя на коне, Тимур смотрел на пылающий город. Хорошо горят деревянные города! Словно их строят только для того, чтобы бросить в пасть огню! Праведному огню! Ведь город пылал языческий, неверный! Стоявший среди густых лесов, словно спрятавшийся от Господа! Тут отрицали Аллаха, вот и результат! И пылали жители его, изрубленные мечами чагатаев. Мужчины, женщины, дети, все! Город звался Елец, стоял на пути к Москве, столице русов. Тимур сжег уже много их городов. Но поначалу он входил в деревянные храмы, и гнев подступал и душил его. Он и прежде видел подобные храмы, но каменные, в горах – в Гурджистане и Армении! Что же он видел на стенах этих храмов? Лики! Русы именовали их «ликами Божьими»! Воистину – еретики! Как можно изображать Бога? Кто осмелится на такое? Только те, кому самая дорога в ад. Вот он и посылал их в ад – один город за другим. Отправлял в геенну. Сначала кавказских христиан, теперь ордынцев залесских, этих бородатых русов.

А как бедны они были! Какими нищими оказались их деревянные города! В сравнении с Востоком, где каждый город, только войди в него и оглядись, был похож на открытый сундук с золотом и самоцветами, города русов походили на тощие кошельки с медяками. Брать в этом краю было нечего! С них ордынцы всё уже взяли! Строители-русы ему тоже были без надобности – они все по дереву больше, а не по камню, а дерево уж больно горит хорошо, в жарком Самарканде что от него толку? Художники их, рисующие «лики», так их самих сразу в огонь! Только руки вначале отсечь и ослепить, чтобы другим неповадно было следовать их примеру! Оглядывая их деревянные крепости, стоявшие на лесных перепутьях, Тимур мрачнел, становился грозовой тучей, полной огненных молний. Чужой, враждебный край! И если пройтись по нему, то лишь во славу Аллаха, со знаменем газавата, более он ни к чему. Только женщины у них и были ценны – красивы и необычны, со светлыми волосами и светлыми глазами. Засмотришься! Залюбишься с такими рабынями! И ведь послушные – ордынцы за полтораста лет научили их смирению. Во имя Аллаха, вырезать всех мужчин, забрать женщин и детей в рабство и уйти назад.

Оставить позади пепелище, чтобы никто уже и никогда не поселился тут! Только дикие звери чтобы остались памятью о неверных.

Когда город Елец догорал, глубокой ночью, Тимур спал в своем шатре. Его грели наложницы, уложенные со всех сторон. Так он распорядился. И ордынки, и русские невольницы. Жен его в этом стремительном походе не было, и он мог поступать так, как ему заблагорассудится. Но неспокоен был в эту ночь сон Тимура. Тревожило его что-то. Мучило. Он стоял посреди темного поля, под ногами хрустело что-то. Он взглянул вниз – это были кости и черепки. Человеческие останки. Сколько сотен тысяч трупов он уже оставил позади себя? Никому не счесть. И не мучился он никогда тем, что делал, всегда считал, что следует воле Аллаха, а в этот раз было не так. И мучения были, и трепет был, которого он не испытывал уже долгие годы. И тогда он увидел, как по черному выгоревшему полю к нему движется свет. Тимур замер. Что это было? Кто это был?! И увидел он женщину, выходящую к нему из света. Она строго смотрела на него. От ее одежд исходило сияние, и над ее головой светился круг. Она встала напротив и не сводила с него глаз. От ее взгляда ему стало душно, хоть рви на себе залитую кровью кольчугу.

«Кто ты?» – спросил он.

Но она не ответила. В другой бы ситуации он приказал убить ее, да не волен был над ней. Она смотрела на него с презрением.

«Кто ты?» – повторил он вопрос.

«Уходи из этой земли, – вдруг сказала она. – Это мой народ. Я его заступница. Не гневи Господа – уходи прочь».

А потом повернулась и сама двинулась прочь от него.

«Кто ты?!» – третий раз крикнул он ей в спину.

Но она не обернулась, не удостоила его ответом. А потом под ним задрожала земля, дала трещины, и языки пламени стали прорываться через них. Тимур проснулся. По его лицу тек пот. Он дышал тяжело, словно на его груди только что лежал огромный камень и всею силой давил его. По плечам и груди Тимура тоже струился пот. Жар объял все его тело. Словно адским пламенем обожгло великого завоевателя. В первую очередь – изнутри.

Женщины, которые спали с ним, перепугались и теперь сидели на ложе. Тимур взглянул на них, и гнев стал душить его. Захотелось перебить их всех.

– Прочь! – взревел он. – Подите прочь! Все – прочь!

Они тотчас убежали. Кто-то схватил рубаху, кто-то не успел. Как и были, убежали голышом.

– Эй, охрана! – позвал он. – Позовите ко мне шейхов!

Минут через десять, отвернув полог шатра, к нему торопливо вошли заспанные шейхи. Его священнослужители, духовные наставники и спутники в кровавых походах.

Он рассказал им то, что увидел во сне. О женщине в светящихся одеждах. И о том, что она поведала ему.

Шейхи долго думали. И один из них вдруг сказал:

– Я знаю, кого ты видел, государь. Кто приходил к тебе.

– Говори, – потребовал Тимур.

– Это мать Исы – Марьям.

– Пророка Исы? – нахмурился Тимур.

– Да, повелитель, – ответил шейх. – Русы считают его своим Богом, ты знаешь об этом, сыном Аллаха. К тебе приходила Марьям, она защитница всех русов. Она для них дороже родной матери. И они верят ей не меньше, чем самому Исе.

– Она говорила со мной свысока, – молвил Тимур. – Как вы посоветуете мне поступить?

– Марьям очень сильна, – сказал самый старый шейх. – Испытывать ее терпение – плохое занятие. Это все, что мы можем сказать.

Тимур кивнул:

– Ступайте.

Шейхи удалились. Он задумался. Потом закрыл глаза. Тимур вновь увидел ее, Марьям, в светящихся одеждах, ее пронзительный враждебный взгляд, и почувствовал жар пламени, которое обжигало его во сне со всех сторон. Тимур потребовал чашу вина, ему осторожно поднесли, и он выпил ее до дна. Но что это было за пламя, которое опалило его? Откуда оно? Адское пламя! Но почему? Разве он поступал не так, как требовал от него Аллах? Безжалостно убивал неверных, как собак, строил мечети, уважал шейхов, везде насаждал ислам. А если и убивал и мучил своих единоверцев целыми народами, то лишь тех, кто мешал ему строить его собственную империю, его великий султанат на земле.

Где-то рядом догорал город Елец, где-то за пологом шатра звучала под перезвон струн печальная песня азиатского пастуха. Тимур вновь и вновь думал: все ли он делал так, как было должно? Он не успел заметить, как стало светать, и птицы запели в деревьях, которых так было много в этом диковинном зеленом краю, именуемом Русью…