Дмитрий Агалаков – Наследник земли Русской (страница 23)

– «Много императоров, королей и разных князей жаждали вступить в кровное родство с великим князем литовским, но Бог всемогущий сохранил это для особы вашего королевского величества, – он поклонился Елизавете, и та ответила легкой улыбкой. – Поэтому, пресветлая госпожа, исполни это спасительное поручение, прими великого князя Ягайло в качестве сына и отдай ему в жены любимейшую свою дочь Ядвигу, королеву Польши…»

Тут девочка-подросток тяжело всхлипнула, и чистые синие глаза ее наполнились слезами. Князь Борис быстро поднял на нее взор, но так же скоро и продолжал:

– «Верим, что от этого союза воздастся слава Богу, спасение душам, почет людям и увеличение королевству. Прежде всего хотим заверить, что великий князь Ягайло со всеми своими братьями, еще не крещенными, а также с родственниками, со шляхтой, дворянами большими и меньшими, в землях его живущими, хочет, желает и жаждет принять веру католическую святой Римской церкви».

При этих словах просияли прелаты, как приехавшие с королевой из Венгрии, так и свои, местные, поляки, особенно краковский епископ Петр Выш.

– «Не могли этого получить от него, несмотря на усердные старания, множество императоров и различных князей, так как Бог всемогущий славу эту для вашего королевского величества сохранил».

Борис вновь отвесил королеве Елизавете низкий поклон, и та с венценосной улыбкой, как и было положено по этикету, ответила легким поклоном. Далее литовский посланник пообещал, что герцог Австрии, ранее претендовавший на руку Ядвиги, получит отступного – двести тысяч флоринов.

– «Князь Ягайло обещает и ручается собственными затратами и стараниями вернуть королевству польскому все земли, кем-либо оторванные от него и отнятые, – продолжал читать князь Борис. – Обещает вернуть свободу всем христианам, особенно полякам, по праву войны захваченным и переселенным, и таким образом, что каждый или каждая смогут отправиться куда захотят. Наконец, великий князь Ягайло обещает земли свои литовские и русские на вечные времена к короне Королевства Польского присоединить»[5].

Это были роковые строки. Великая княгиня Ульяна Александровна, пожелавшая остаться в стороне, замерла. Даже лицо ее, в тесном поднятом воротнике, стало каменным. Ради такого случая она и оделась по-особенному – в долгополое черное траурное платье, как будто потеряла всех родных и близких. Она встала далеко у стены, чтобы все поняли – не приемлет она этого решения. Впрочем, ее намеренно отдалили, когда день за днем создавалась грамота. Разве что стражей не отгородились. Не пригласили ни разу. Знали: она не сдержится – скажет свое веское слово, обличит преступную унию.

И вот, документ был готов. Последние строки ясно говорили о том, что после подписания договора война между окатоличенной Литвой и православной Русью будет длиться десятилетиями, а может быть, и веками, как и было прежде.

Так решил ее сын Ягайло, «божьей милостью великий князь литовский, Руси господин и наследник урожденный». Поддался он и гордыни, и ненависти, и неразумию, с затаенной горечью и отчаянием думала Ульяна. Всему поддался, кроме здравого рассудка и той самой Божьей милости, о которой говорилось в послании. Вслед за татарами он повторно рассек Святую православную Русь на две половины.

В то же лето акт об объединении Польши и Литвы под властью одного короля был подписан в родовом гнезде Ольгерда Гедиминовича – в Кревском замке. Место было выбрано не случайно, оно будто говорило: такова воля Литвы и ее правителей. Подпись стояла такая: «Дано в Креве, в понедельник, в канун Вознесения пресветлой Девы Марии, 14 августа, в год Господень 1385».

12 февраля 1386 года в Краков прибыл великий князь литовский Ягайло со своей свитой. Он был торжественно крещен по католическому обряду, а с ним и все его приближенные. 18 февраля его обвенчали с тринадцатилетней Ядвигой, а после этого короновали как Владислава Второго Ягелло. Дело было сделано: Литва навсегда уходила в католический мир, чтобы вечно противостоять русскому православному миру.

Ульяна Александровна рыдала в этот день – мудрая женщина уже предвидела незавидное будущее. Ночью она распахнула замковое окно в своих покоях, хватая ртом морозный воздух.

– Господи, все вижу! – горячо шептала стареющая княгиня. – За что мне такое проклятие?! Кровь и смерть вижу! Поля, укрытые трупами воинов, вижу! Страдания поколений, рассеченные мечом вражды народы! Будет все это, будет! Вот чего ты добился, Ягайло…

Провидицей оказалась она. Вставали впереди стеной пожарища религиозных войн и беспощадная и бессмысленная борьба между двумя народами, которые когда-то, в Киевской Руси, были одним народом.

О том же думал в далекой Москве и великий князь Дмитрий Иванович. Чертов литовец обманул его, обвел вокруг пальца, посмеялся над ним, поглумился. Давно он, князь московский, не испытывал такого позора. Поглядеть на невесту, дать обещания отцу, поцеловать крест на верность, а потом поступить вот так? Да еще в другую веру перейти! И народ свой, ни о чем не ведавший, силком поволочь к папскому престолу. «Выродок, – оставшись один, рычал Дмитрий Иванович, – гнусный выродок!» Прахом пошли старания Ульяны. Был он, Ягайло, врагом ему, врагом и останется до конца дней. Но не все было потеряно! Где-то сейчас, как говорили, под опекой тевтонских рыцарей, в одном из их замков, ждал своей судьбы Витовт. Вот кого стоило привлечь на свою сторону. Князь Витовт хоть с чертом лысым пойдет, только бы против своего кузена – Ягайло. Не любил Витовт Москву, воевал с ней, но если он, Дмитрий Иванович, позовет его, то литовец пойдет и с ним. А еще нужно было подумать о сыне, который застрял в проклятой Орде, решить, как поскорее вытащить его из агарянской неволи.

Глава шестая. Гонцы от батюшки

Карпатские горы, сплошь укрытые лесными массивами, кишащие зверьем, и впрямь были раем для охотников. Одна гора сменяла другую. Будто волнами они расходились от замка господаря Петра Мушаты. Словно многими крепостными стенами обступали его неприступное каменное логово на горе. И так и хотелось идти все дальше, переходить по горам и низинам, от одной деревни к другой, где тебя за серебряную монету поили молоком и кормили сырами, и, конечно, щедро угощали домашними винами. Полтора года княжич Василий Дмитриевич и его небольшая свита развлекались, как и все аристократы – били зверя. А сколько оленьих рогов они развесили по стенам замка! Амира била оленя точно в глаз и скоро прослыла лучшей охотницей Молдавского княжества.

Афанасий Данилович Кречет, как довел подопечных, попраздновал, так вскоре и ушел со своими людьми в очередное странствие – одной из его задач было добраться до Москвы и рассказать великому князю Дмитрию Ивановичу, как отменно прошел побег из Орды, как удачно они добрались до Молдавии, как тепло их принял Петр Первый Мушат. А еще испросить: что княжичу делать дальше? От Дмитрия он получил ответ: ждать и молиться Господу. Василий – наследник престола – в безопасности, это главное. Пусть пока отдохнет на молдавских вольных просторах среди друзей. Отвыкнет оглядываться и просыпаться по ночам в холодном поту на каждый шорох – не ворвались ли удавить его проклятые татары.

Подросла у Василия и своя охотничья свора. С диким лаем молодые псы неслись за своим господином и его друзьями – Добрыней, Митькой и Амирой, которая на скаку, потехи ради, сражала куропатку или зайца. А сколько волков извели они за это время! Несть им числа. Коли гора на пути была крутой, то приходилось спешиваться, оставлять лошадей на слуг, а самим, под присмотром господаревых егерей, идти пешими вверх. Петр Мушат и сам старался не пропускать ни одной охоты со своими гостями. Сдружились они, срослись душами за это время.

Побольше гости узнали и о самом господаре. Как оказалось, Петр Мушат унаследовал Молдавию не по мужской – по женской линии. Его мать Маргарита была дочерью Богдана Первого, правителя Молдавского княжества, а Богдан был правнуком того самого княжича Драгоша, чья собака Молда бросилась за гигантским зубром в безымянную речку и кто основал само княжество Молдавия. Петр Мушат очень гордился своим легендарным предком-основателем и говаривал: «Придет день и час, и я тоже встречу своего зубра с кровавыми глазами, и встану против него один на один». Но пока что этими зубрами выступали венгры да поляки, турки да ордынцы, и опаснее они были любого дикого лесного зверя.

Стояло жаркое лето 1387‑го. Уже полтора года гостил княжич Дмитрий у Петра Мушата, и одевался теперь, как и его друзья, по-молдавски. Поменял кафтан, подпоясывался широченным кушаком, носил высокую шапку и сапоги с отворотами. После очередной охоты они спускались пешими с горы к лесной дороге, где их ждали слуги. Лошади паслись рядом. Позади егеря и прислуга тащили туши подбитых животных, которых в замке ждали вертела, горшки и противни. На дороге, помимо слуг, топтались еще двое – свои люди, из замка. Гонцы. Стало быть, что-то случилось. В этот день господарь Петр Мушат остался дома, от него, видать, и приехали. Увидели охотников и сразу оживились.

Василий ощутил, как бойко забилось его сердце. Несомненно, важную новость привезли с собой гонцы. Неужели весточку из дома, из Москвы? Неужто вновь Кречет приехал, от батюшки доставил слово княжеское? Да только какое? А вдруг что-то дурное?! Не дай-то Бог!..