Дмитрий Агалаков – Наследник земли Русской (страница 11)

– Это мне понятно, – кивнул хан.

– Во сне повторяет имена русичей, а еще шепчет: «батюшка», «матушка»…

– И это понятно. А что на счет батюшки? Что шепчет?

– В обиде он на него, великий хан, за то, что тот отдал его в чужие края заложником. В сильной обиде юноша.

– Понимаю, – довольный, отпивая вино из пиалы, молвил Тохтамыш. – И я был бы в обиде. Взять мальчишку, да с родной земли, да от мамки и от нянек, и отдать его тому, кто недавно сжег их города и увел в полон половину их людишек. – Хан даже рассмеялся, вспоминая поход трехлетней давности. Княжич Василий прав, что в обиде на своего отца. Я бы такое точно не простил своему отцу, но мой бы так и не поступил. – Он вдруг посуровел, в глазах блеснули злые искры. – Туй-Ходжи не был так расчетлив, как великий князь Дмитрий. Был бы таковым – пошел на Русь с братом своим Урус-ханом. А он взял и воспротивился. Отец любил меня, больше жизни любил!..

Насима с трепетом ждала, когда ее повелитель выговорится.

– О побеге не помышляет? – строго спросил Тохтамыш.

Губы Насимы дрогнули.

– Нет, великий хан, – ответила она.

– Чему улыбаешься, Насима?

– Он обо мне помышляет – и днем и ночью.

– Это хорошо, очень хорошо. И ты даешь ему все то, что он хочет?

– Сполна даю, мой повелитель.

– Зря спросил, – усмехнулся Тохтамыш. – Даже не сомневаюсь в этом. Сам знаю, какова ты в любви. – Насима скромно опустила глаза. – А слуга его, этот богатур Дмитриев, как там его, Добрынька, он не подбивает юношу к побегу?

– Напротив, – поспешно успокоила хана наложница. – Учит быть умеренным во всем, слушаться тебя, мой хан, побольше охотиться, уделять время поединкам и верховой езде.

– Мудрый он советчик, этот Добрынька. Ему, видать, в Орде по вкусу пришлось. А что? Почему нет? Тут тебе и наложницы, и рабыни, вино да кумыс, охота, пиры, живи и наслаждайся. Хвалю тебя, Насима, ты успокоила мое сердце насчет княжича Василия. Будь еще более ласковой с ним и нежной. Стань его «второй половиной», это то, о чем мечтает каждый русский, каждый христианин, – рассмеялся он. – Его голос вдруг стал жестче, взгляд острее: – И слушай все, о чем говорит он – и днем и ночью. Наяву и во сне. И о чем думает он, тоже слушай. Сердце его слушай!

Грозен был голос Тохтамыша.

– Все выполню, мой хан, – поспешно поклонилась молодая женщина.

– Хочу, чтобы Василий сердцем прирос к нашему привольному краю. К степи, к Сараю. Он – наследник больших земель и однажды может понадобиться мне. Слышишь, женщина?

– Да, мой повелитель.

– Хорошо. Ну, теперь ступай, ступай. Когда нужно будет – позову.

Не соврала хану невольница Насима. Княжич Василий, днем увлекаясь охотами и поединками, бешеными скачками, – занятие всех аристократов мира, – ночью все глубже тонул в своей персиянке, и счастлив был любовью к восточной красавице. Многое забыл он из того, что прежде так волновало его, связанное с далекой Русью, домом, отцом – великим князем, с престолом московским. Кажется, в прошлой жизни все это было. Ведь любовь заменяет очень многое. Для иных – почти все. Для женщин особенно. И для юнцов тоже. Особенно для тех, кого променяли на великокняжеский ярлык. И тут Насима не солгала. Считать, что Василий взял и забыл предательство отца, поступок которого поначалу считал именно таковым, не стоит. Разве юное сердце готово понять, что такое «высокая политика»? Интересы государства? Залог счастливого будущего своей земли? Его, Василия, земли? Ведь он был прямым наследником Дмитрия Ивановича. Юность живет настоящим, а в настоящем мальчишку отправили за тридевять земель, в царство тьмы. И он ревел по ночам в ордынскую подушку, а утром с припухшими глазами выходил на свет божий, но с волевым взглядом, с крепко сжатыми губами и гордо поднятым подбородком.

Так было, пока он не повстречал Насиму, и мир окрасился в иные цвета. И плакать ему больше не хотелось. Только радоваться. И он радовался, потому что был счастлив. Но вот прошел еще год, и грянул гром небесный. Он потряс землю и под ногами князя Василия, и под ногами Митьки и Добрыни тоже. И всех, кто был с ними так или иначе связан.

А шел по тем временам 1385 год…

Именно осенью этого года хан Золотой Орды Тохтамыш собрал войско в девять туменов[4] и двинулся на юг – на Кавказ. А потом, пройдя по Дарьяльскому ущелью – через древние «сарматские ворота», – стремительно переметнулся и в Закавказье. Он разорил города, не так давно подчинившиеся Амиру Тимуру, – Дербент, Ширван, а за ним и богатейший североиранский город Табриз. Тимур в это время воевал на юге обширной Персии, усмирял города-государства, строил устрашающие башни из тысяч человеческих голов и знать ничего не знал о том, что его «названый сын» оказался столь неблагодарным, лицемерным и вероломным. Тохтамыша к этому походу подбивали долго и подбили-таки его жадные до наживы вельможи. Никак они не хотели уступать чагатаям улус Хулагу, в который входили половина Хорезма, Иран, то есть Персия, Ирак, половина Турции и многие другие земли помельче.

Железный Хромец решил взять то, что плохо лежало? А чем они хуже? А еще в кулуарах дворца Сарая давно уже говорили о нашествии на Мавераннахр, ждали его с нетерпением, и теперь все верили, что хан Орды вот-вот вторгнется на родину Хромца.

В эти месяцы никому не было дела до русского заложника из далекой Московии. О нем просто забыли, перестали думать. Живет себе щенок-иноземец, и пусть живет. Мыслями все золотоордынцы были сейчас со своим дерзким и безгранично удачливым ханом, начавшим свою политическую жизнь нищим беглецом, и вот, к тридцати годам, всего за десять лет, ставшим хозяином величайшей империи на земле. Ну разве не сам Аллах помогал ему? Разве не был он великим баловнем судьбы? Разве не за таким вождем мечтали пойти все татары, чтобы прославить себя в веках и вознестись на олимп тогдашнего цивилизованного мира?

Тохтамыш воплощал их мечты – и они любили его и были ему безраздельно преданны.

Василий в окружении своей свиты обходил сарайские рынки – ему нравилось это занятие. Сколько же тут было сладостей! Один только миндаль в меду чего стоил! На Руси такого богатства днем с огнем не сыщешь. А теперь еще он стал интересоваться тканями и украшениями – хотелось Насиме дорогой цветной платок подарить, золотое украшение, браслет, перстенек. Молодую женщину, его наложницу, радовали такие подарки. А он радовался тому, что она была счастлива.

Пока они ходили по рынку, вдыхая пряные и сладкие ароматы фруктов и сухофруктов, терпкие ароматы специй, к Добрыне подошел восточный купец в цветастом халате и чалме, поклонился и о чем-то заговорил с ним. Пока они беседовали, Добрыня то и дело оглядывался на Василия. Пару раз посмотрел в сторону княжича и купец. Несомненно, о нем говорили. Василий и сам краем глаза следил за ними. Затем, с таким же поклоном, купец удалился. Когда Добрыня торопливо направился к нему, княжич уже не сомневался: что-то важное сообщил ему иноземец.

– Вот что, пресветлый мой князь, сейчас подойди к нашему псу цепному – Курчум-мурзе и скажи ему, что в храм тебе надобно – исповедаться.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

– Кто этот купец?

– Добрый это купец, уж поверь мне.

– Лицом-то он на азиата не похож. Перс?

– Какой же ты любопытный, свет мой Василий. Так, кажется, тебя твоя раскрасавица Насима называет? По дороге расскажу, – Добрыня стал очень серьезным: – Делай, что говорю, княжич, это в твоих интересах. В наших. Ну а коли ты наследник Москвы, то и в интересах всей Руси.

– Ладно, да будет так, – кивнул Василий, чувствуя всю серьезность настоятельной просьбы своего вельможи и телохранителя. – Исповедь никогда еще никому не мешала.

Василий направился к главному соглядатаю, своему церберу, с интересом глядевшему на золотые побрякушки, и требовательно сказал:

– Курчум-мурза, я хочу в церковь нашу православную заглянуть. Исповедаться мне надобно. Так у нас принято, коли нужда есть. Да ты и сам знаешь.

– Коли надо – делай, – пожал плечами тот.

Он уже давно не устраивал религиозные диспуты на тему: «Чей Бог лучше?» Занятие это было заведомо обреченное. Василий стоял на своем и, кажется, готов был за своего Бога жизнь отдать. Что ж, это было достойно уважения. Хотя, кроме брезгливости Курчум-мурза ничего к религиозным порывам юноши не испытывал.

Василий накупил сладостей почти не приглядываясь, особенно рахат-лукума и миндаля, чернослива в сахаре, да орехов грецких, а про золотые украшения и ткани расписные для наложницы своей забыл.

Они вернулись к воротам рынка, где их ждали кони. Все прыгнули в седла и поехали к православной церкви, которую поставили тут уже давно. Сюда же из старого Сарая в новую столицу переехала и православная русско-ордынская епархия.

– Карим-бек, Махмуд, – позвал Курчум-мурза своих преданных воинов. – Встаньте у дверей храма и сторожите. Княжич Василий молиться своему Богу будет.

– Бог у нас один, – услышав татарина, поправил его Василий.

– Помню я, помню, – отмахнулся тот. И сразу обратился к своим. – Нам туда входить нужды нет. Только Аллаха гневить. Подождем княжича. Я вон к той чайхане поеду, – указал он пальцем вперед на шумную ордынскую улицу, вдоль которой шли нехитрые глиняные одноэтажные и двухэтажные дома. – В горле пересохло. А вы, – погрозил он пальцем, – в оба глядите.