Дмитрий Абрамов – Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле (страница 14)

Но в середине декабря князь Иван Шуйский привёл к Калуге три полка числом до 12 тысяч служилых людей и стрельцов. Он перекрыл подступы к городу с северо-востока. Следом 17 декабря отряды посошных подвезли к городу тяжёлую артиллерию. 20 декабря царские войска приступили к осаде и обстрелу Калуги. Но уже с первых дней осады повстанцы не давали покоя войскам Шуйского. Казаки делали смелые ночные вылазки, пушкари меткими выстрелами отбивали любые попытки врага приблизиться к оборонительным укреплениям города.

В начале января (1607 года) Василий Шуйский направил на подмогу брату Ивану отряд во главе с воеводой князем Хованским, собранный из служилых людей ближних крепостей. Но это были не очень надёжные силы. Хованский стал на речке Яченке – севернее, близ Калуги. Затем, ближе к середине января Разряд направил под Калугу отряд во главе с князьями Ф.И. Мстиславским и М.И. Шуйским. Вновь присланные воеводы разбили стан «по другую сторону Колуги от Яченки»[19] (вероятно, западнее города ближе к устью Яченки – Д.А.). Казалось, город был зажат подковой, концы которой упирались в Оку. Но пушки осаждавших не смогли разрушить земляной вал крепости. Царские воеводы на совете решили вести «подмёт под градцкие стены». Крестьяне и посошные люди ежедневно секли и валили лес в окрестностях. Сотнями возов свозили брёвна под стены крепости. С северо-восточной, стороны рядом, с ней были сложены высокие бревенчатые клети и заплоты, которые на катках постепенно повели ко рву и валу. Воеводы Шуйского намеревались запалить этот «примёт», сжечь две бревенчатые башни крепости, стену между ними, а следом выкурить и выбить повстанцев из укреплений. Но осаждённые опередили осаждавших. Прежде, чем посошные подвели «примёт» ко рву и валу, защитники Калуги сделали подкопы и взорвали «деревянную гору» в нескольких местах. Затем ветер подул в сторону неприятеля, и повстанцы сожгли развалившиеся брёвна.

Беззубцев и Юрлов не сидели в Туле, сложа руки. В начале февраля им стало известно, что под Каширу направлен царский отряд под руководством князя Андрея Хилкова и воеводы Семена Колтовского. По совету Юрлова на помощь Кашире Беззубцев привёл в Венёв конный отряд казаков с пищалями числом до трёхсот сабель. Под стенами этого небольшого городка он решил встретить противника в поле – вне крепости. Там произошла жестокая схватка. Сойдясь на малое расстояние – до 25 саженей повстанцы и царские войска бились «огненным боем», но до сабельной сечи дело не дошло. И те, и другие понесли немалые потери. Затем повстанцы быстро отступили в крепость. Но и воеводы Шуйского не рискнули приступать к Венёву, который был хорошо укреплён. Им удалось взять в плен несколько десятков раненых, оставленных противником на поле боя.

Пришёл февраль и принёс повстанцам в Поокский край новые вести, а с ними пришли и новые надежды. «Царевич Пётр» вместе с воеводой-князем А.А. Телятевским выступил из Путивля и направился к Туле.

Как значится в разрядных записях, «вор Петрушка из Путивля со многими людми пришёл на Тулу, а с ним князь Ондрей Телятевской, да воры князь Григорей Шеховской с товарыщи, и послал на проход в Колугу многих людей»[20]. И вновь началось кровопролитье…

Запертым в Калуге повстанцам с каждым днём становилось всё хуже. Защитники осаждённого города страдали от голода. Осада продолжалась уже три месяца. Запасы продовольствия были на исходе. Правда, в погребах ещё были ядра, заряды для пушек, хватало пороха и свинца.

«Царевич» поставил во главе всего войска наиболее достойного и знатного боярина – князя Андрея Телятевского. Тот прекрасно понимал, что Болотников держится в Калуге на пределе возможного. Отряд, сформированный Телятевским, в основном из запорожских казаков, по численности достигал пяти тысяч сабель и копий. В нём насчитывалось более 150 саней и возов, нагруженных порохом, мешками с зерном, свиными и овечьими тушами и даже бочками с вином и медовухой. Возглавил отряд князь Василий Александров-Мосальский.

В великом испуге бежал Дмитр Нагий из Могилёва в Пропойск. Но и там – в Пропойске нашли его паны Рагоза и Зенович, врезали пару раз поперёк спины плетью, связали руки, приторочили к седлу панского коня и привезли в поруб. Уже в порубе пан Рагоза приставил перепуганному Дмитру нож к горлу и молвил:

– Слухай, пан вчитель, ты шо ж лякаешься нашим прошеньем?! Ты ж добре грамоте разумиеши. Дак дадим тэбе добрих кончуков (плетей) и будэши псати признанье, це ты – москальский соглядатый. А за сим, и повесимо тя на осине, яко Иуду.

– Ясновельможные паны, не лякаюсь я! Но то, шо вы на мэне такий Хрест возложити задумалы, не снесу, – взмолился Нагий.

– Дак сгниешь в порубе! И будьмо сичь тя розгами кажен день, яко пса! – с угрозой молвил пан Меховецкий и поднял плеть.

Нагий опустил голову и по небритым щекам его покатились слёзы. Послышались сдерживаемые рыдания.

– Ну шо, послать за катом и розгами? – грозно спросил Рагоза.

Учитель отрицательно покрутил головой. На вопрос о том, согласен ли он исполнить миссию, возложенную на него самим Оршанским старостой и даже великим канцлером Львом Сапегой, запуганный Нагий отвечал несколькими кивками.

Митрополит Ростовский Филарет внимательно вычитывал все бумаги и письма, направляемые ему. Тёмным и холодным февральским вечером он сидел близ горячей каменной кладки печной трубы, которая согревала верхние палаты его покоев на архиерейском дворе. Он уже заканчивал чтение и собирался вскоре вставать на вечернюю молитву, а затем отойти ко сну. Вдруг в двери его покоев поспешно постучали. Владыка велел войти. Встревоженный служка впопыхах вбежал в палату и, не испросив благословения, доложил, что проведать владыку прибыл его брат Иван Никитич.

– Не медля, веди его ко мне! – молвил Филарет с тревогой в голосе.

И пяти минут не прошло, как разрумянившийся на морозе Иван, сбросив шубу и шапку волчьего меха в передней, вошёл в покои владыки, принеся с собой запах холодного ветра и снега. Поклонившись в пояс, сложил длани для благословения и склонил голову. Филарет благословил и следом братья троекратно расцеловались.

– Какие вести с Москвы привёз, Иван? – с некоторым волнением спросил митрополит.

– Слышал ли, владыко, што некий «царевич Пётр Феодорович» из Путивля с войском к Туле идёт?

– Нет, не слыхивал тово! – отвечал Филарет. – И што ж велика угроза сия Шуйскому?

– Видать велика. С этим вором князь Телятевский и князь Шаховской, и князья Мосальские, и шляхты литовской, и казаков вольских, терских, донских, и черкасов запорожских, и служилых людей Северских городов немало идёт. Тысяч с двадцать, а то и поболее, – молвил Иван.

– Да, недобрая се весть, – произнёс Филарет в раздумье.

– Чем же недобра, владыко, коли вора Шуйского вор «царевич» побиет?

– От того, брате, что вора-Шуйского должно не вору гнать. Шуйского должно земским собором со стола царского свести и земским собором же законного царя поставити, – отвечал митрополит.

– Пока собор созовут, да пока съедутся соборяне сколь времени проидет?! А опять же, кто собор созывать будет, Шуйский и его братия? – не соглашаясь со старшим братом, задал вопрос Иван, разводя длани.

– Про собор пока не ведаю, брате! Но толико точно знаю, что от воров на царском столе много горя будет. Много крови пролиется.

– Что ж мне-то делати, коли меня Шуйский прочит главным воеводою в войско, что против вора-«царевича» направит? – спросил Иван.

– Не кручинься, брате. Благославляю тебя на воеводство. Езжай с Богом. Я ж за тебя особо помолюсь, – твёрдо произнёс Филарет и сотворил крестное знамение над склонённой головой Ивана.

Шуйский выслал навстречу князю Александрову-Мосальскому большой отряд под рукой боярина Ивана Никитича Романова-Юрьева. Видно из кожи лез, чтобы и Романовых переманить на свою сторону. Иван Никитич нехотя, но принял эту честь узурпатора.

Романов-Юрьев выступил из Москвы тотчас по возвращению из Ростова. Вторым воеводой при нём был назначен князь Мезецкий. Под рукой Ивана Романова было около трёх тысяч дворянской конницы и около четырёх тысяч стрельцов. Дело было уже в середине февраля 1607 года. По зимнику на санях и верхоконно московское войско шло скоро. Десять орудийных стволов с лафетами, ядра, дроб и зелье также везли на санях. Через четыре дня Романов привёл своих людей к Калуге. Там он узнал, что отряд и обоз Александрова-Мосальского движется южнее города – за Окой – верстах в пятнадцати. Иван Никитич быстро перешёл Оку по льду и двинулся южнее. Мосальского он застал близ села Вырки за речкой с тем же названием. Московское войско выдвинулось к берегу в боевых порядках и приготовилось к сражению. Но Александров-Мосальский продолжал движение с обозом за рекой по зимнику, словно, не обращая внимание, на противника. По словам Бельского летописца, повстанцы «пошли обозом мимо их, хотячи проитить в Калугу к вору к Ивашку Болотникову и запасы многие к нему привести»[21]. Тогда Иван Романов велел на санях выкатить на берег реки орудия и начать бить по обозу. Обоз остановился. Мосальский решил употребить в дело привычную для запорожцев тактику. Из повозок и саней казаки составили подвижный табор. «Оградишася санми, бе бо зима стоящи, и связаша кони и сани друг за друга, дабы нихто от них не избег, мняще себя проити во град (Калугу), и тако сплетошася вси». Пока казаки устраивали подвижный санный гуляй-город, Иван Никитич Романов велел дать три залпа из десяти орудий по обозу. Сотни раненых и убитых обагрили своей кровью белый снег. Но запорожцы упрямо сцепляли сани и выпрягали коней, а многие из них уже приладили мушкеты и пищали и били кто с саней, кто с колена по противнику. Смогли выпалить и из малых пушек, которые везли в Калугу. Видя это, Романов велел служилым людям во главе с князем Мезецким идти в напуск на казацкий табор. Доспешные московские дворяне пустили коней намётом, быстро прошли замёрзшую реку и соступились с казаками. В одном месте им удалось разорвать сцепку возов и саней и растащить их. Но казаки, даже разделённые на два лагеря, продолжали яростно отбиваться. По свидетельству летописца московские воеводы «бились с ними день да ночь». Вспышки и грохот орудийных залпов будили село и округу всю ночь. Эта бомбардировка помогла московским воеводам сломить сопротивление запорожцев. Под утро, израненные казаки, понимая, что они отсюда живыми не уйдут, решили не даваться супротивнику, а нанести ему предельный урон. Когда московские дворяне и стрельцы в очередной раз пошли на приступ обоза, казаки «под собою бочки з зельем зажгоша и злою смертью помроша»[22]. Часть обоза взлетела на воздух. От этого взрыва погибло не только несколько сот запорожцев, но и несколько сотен стрельцов и конных дворян. Тяжело раненый князь В.Ф. Александров-Мосальский и около пятисот израненных повстанцев были взяты в плен. Часть обоза с продовольствием и восемь небольших орудий также досталась московскому войску. По дороге в Москву Мосальский отошёл ко Господу[23].