Дмитрий Абрамов – Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле (страница 13)
– Верю, не верю! Какая разница? Шо ни поп, то и батька! Главное ноне Шуйского сбросить. А там-от разберёмси, – отвечал Беззубцев и улыбнулся.
Пан Андрей Сапега вновь созвал к себе путивльских послов на совет через двенадцать дней. Собрались всё в той же палате декабрьским зимним вечером и опять пили вино и горилку.
– Мною получено письмо от великого канцлера, досточтимые паны послы. Письма этого ждал яз с великим нетерпением, – рассказывает Оршанский староста. – Во-первых, брат наш Лев желает нам усем здравия и единомыслия. Во-вторых же, на мой вопрос потребно ли ехаты вашему посольству ко двору краля Жигимонта в Краков, отвечает, что делать сего не следует. И в-третьих, пишет нам брат наш, чтоб забыли вы, панове, и промышляты про Самбор. Ибо сие только во вред будэ для дила нашего.
Пан Андрей ненадолго замолчал, обвёл присутствующих цепкими глазами, ожидая вопроса. Послы с пониманием закивали головами.
– Что ж советует предпринять нам великий канцлер литовский? Дило сие решаемо здесь в Белой Руси и на Волыни без рокошан, без польской шляхты, и тем более без краля Жигимонта, – негромко, но отчётливо произнёс Сапега, и вновь обвёл присутствующих пристальным вопросительным взглядом.
– Для такого дела, ясновельможный пан Анджей, нужно несколько десятков надёжных людей. Мало того люди сии должны неплохо знать обычаи и порядки Московского двора и нравы московитов, – с осторожностью произнёс пан Старовский.
– Такие люди есть! Це – паны Зенович и Сенкевич вже звестные вам, пан Меховецкий, пан Рагоза и другие достойные рыцари, шо были вчастниками московского похода царя Димитра и неплохо ведают московский двор и московские порядки. Да и
– И что ж пан Зенович и иные паны, шо названы здесь, приведут нам того человека, хто ся назовёт государем Димитрием? – без словесных хитросплетений задал вопрос атаман Бодырин.
– Коли надобно такое, шо бы вора-Шуйского свалить, то быти сему! – неожиданно и довольно громко хмельным голосом воскликнул «Пётр». – Смоленский-то рубеж здесь недалече, – уже тише добавил он.
Все с укором посмотрели на подгулявшего «царевича». Но тот, как ни в чём не бывало, улыбнулся и потребовал налить ему ещё горилки.
Атаманы Фёдор Бодырин и Гаврила Пан переглянулись, князь Иван Мосальский покачал головой, а польские шляхтичи Зенович, Сенкевич и Меховецкий, присутствовавшие на совете, склонили головы.
– Смоленский рубеж, зовсим блызко! Но в Смоленске много сторонников Шуйского и царских вийск. Посему выбрать потрэбно Брянск, ли Стародуб, – тихо произнёс пан Зенович.
Паны, слышавшие его, вновь склонили головы, и выпили здравицу за ясновельможного Оршанского старосту пана Андрея Сапегу.
Ещё несколько дней спустя пан Зенович и пан Сенкевич самолично проводили путивльское посольство к московскому рубежу по дороге, ведущей на Стародуб.
Весной 190… года граф Сергей Дмитриевич Шереметев за вечерним чаем на даче беседовал со своей давней знакомой. На этот раз темой их разговора был царь Василий Шуйский.
– Из Ваших работ, граф, видно, что вы невысокого мнения о Шуйском. А какой, по Вашему мнению, самый большой его грех как правителя? – спросила дама, отпивая чай из голубой чашечки.
– Сложно однозначно ответить на этот вопрос. Достигнув давно желанной власти, Шуйский столь же озабочен был желанием вытравить всё, что могло свидетельствовать о личности правителя, погибшего 17 мая. Подобно тому, как он же сумел достигнуть полного затемнения вопроса об Углическом царевиче… Совершив в 1606 году известное деяние, которому желал он придать значение законности и патриотического подвига, Шуйский столь же озабочен был созданием вокруг себя атмосферы сочувствия… – отвечал граф, накладывая варенье из вазы в блюдце.
– Да, Сергей Дмитриевич, ведь были же сочинения современников, оправдывавших Шуйского? – опережая окончание ответа, вновь задала вопрос дама.
– Разумеется, – наморщив лоб и переключаясь на иную сторону темы, отвечал, граф. – Шуйскому было необходимо создать вокруг себя кольцо сочувствующих ему писателей и прославителей. Это было необходимо, дабы сбить устремления желающих, напасть на подлинный след. Таким образом, вокруг нового правителя сложился круг «Шуйского похлебцев». К ним можно отнести и Варлаама с его «Изветом», и автора «Иного сказания», и даже иностранцев – Исаака Массу, и Петера Петрея. Среди них были и поляки, которые вступили в связь с Шуйским после переворота. Все они были, кто тайным, кто явным сторонниками нового царя.
– Помилуйте, Ваше сиятельство! Ведь именно Шуйскому пришлось вынести все тяготы, связанные с «Тушинским лагерем» под Москвой. Там во множестве были поляки, подвергшиеся унижениям и аресту в ходе переворота в Москве и с ожесточением рвавшиеся в Москву, будто бы горевшие желанием отомстить за Расстригу.
– Э, нет, сударыня! Причин мстить за Расстригу у польского правительства и у короля не было. Гораздо более негодовать должны были те, кто сочувствовал не только Расстриге, но и широкому замыслу на него возлагаемому; той объединительной идее, что сказалась путём двойного наследства короля Батория и Грозного царя. Провал этого замысла более всего должен был возмущать зарубежных его сторонников, так давно желавших свести с престола «шведского сына», а то и «отодраться» от Польши.
– И выходит… – осмысливая сказанное, промолвила дама.
– Да, да… «Тушинский вор», главным образом, – создание этих недовольных.
Крещёного еврея Дмитро Нагия батюшка Фёдор Никольский, настоятель одного из лучших приходских храмов Могилёва, приказал высечь розгами и выгнать из дома. Хоть и толковый учитель церковно-славянского языка был этот Нагий, но любил иногда залить глаза вином иль пивом, да и покурить табаку. Ведь всего-то двадцать три года было молодому человеку и потому хотелось ему порой покуролесить и погулять. Правда, о возрасте своём знал он очень приблизительно.
Терпеть не мог отец Фёдор табачного запаха – «тютюна» – этого «зловредного зелья», что привозили купцы из Голландии и из Восточной Пруссии. Прежде чем выгнать из дома, велел отец Фёдор своим слугам дать учителю, «для просветления ума» десять розог. Розги всегда замочены были в кадке, стоявшей в сенях у батюшки в доме. Теперь Дмитро, поглаживая и слегка почёсывая изрисованную спину и поясницу, сидел в углу корчмы на лавке, и со слезами на глазах пил из грубой глиняной кружки пиво, купленное на последние гроши. Горестные мысли крутились в его голове и одолевали его душу. В мыслях своих был он откровенен перед самим собой и мыслями этими укорял Творца. А от того становилось ему на душе ещё горше и тоскливее.
– И зачем только родила меня моя матушка на свет Божий!? Ведь не ведаю яз ни отца, ни матери своих. Добрые православные люди приютили меня, окрестили и какое-то время поили и кормили. Своих чад не имели, потому и взяли несчастного приёмыша. Благо хоть старый монах из Шклова обучил меня Священному Писанию и грамоте. Правда, зачем только крестили меня? Ведь обрезан яз во младенчестве. Теперь же ни иудей, да и православным нужен ли? Господи, и зачем толико Ты дал мне народиться несчастному, да бедному нищеброду? И зачем яз нужен Тебе на белом свете? – так думал этот бедный молодой человек, который и зимой, и летом носил одну и ту же одежду (потёртый кожух и баранью шапку) и не всегда мог добыть себе кусок хлеба.
А между тем за Нагим внимательно наблюдали и обсуждали что-то негромко по-польски два знатных и богатых пана – Меховецкий и Рагоза. Паны сидели за широким дубовым столом, уставленным винами, налитыми в красивые кувшины, закусками на медных и серебряных блюдах (где красовалась чёрная икра и белорыбица), а вино пили из высоких бокалов тёмного стекла. Обсудив что-то, паны улыбнулись друг другу, сотворили крестное латинское знамение и Меховецкий оправил своего слугу, чтоб тот позвал убогого, сидевшего в углу корчмы, к их столу. Слуга исполнил веление пана. И через несколько минут этот невысокий, сухощавый, но по виду жилистый, неславянского типа человек подошёл с поклоном к панам. Те пригласили его присесть за стол и даже налили ему полный стеклянный бокал красного вина. Человек этот видимо был удивлён сим приглашением и долго не решался сесть напротив «ясновельможных панов». Но те уговорили, следом выпили с ним вина, и повели негромкий разговор.
Глава 2
Самозванцы
(1607 – лето 1608 гг.)
Болотников, и десяти дней не прошло, вновь собрал силы в кулак и продолжил борьбу. Один из его отрядов пытался было взять Коломну, присягнувшую Шуйскому, но был отбит от города. Этот отряд отступил к Венёву. По пятам за Болотниковым, остановившимся в Калуге, шёл отряд князя Мезецкого из войска Шуйского. В первой декаде декабря Мезецкий попытался сходу взять Калугу и разбить повстанцев. Но Болотников успешно отразил его нападение. Мало того, войска Шуйского понесли немалые потери. Болотников использовал наступившую передышку и стал готовить город к осаде. Бревенчатый кремль Калуги имел одиннадцать башен с пушками. С севера к кремлю был пристроен немного меньший по площади тыновой острог, ограждавший часть посада. Казаки, дети боярские, боевые холопы, посадские плотники обновляли частокол, углубляли рвы, подняли высоту вала вокруг всей крепости. Благо потеплело и днём на небе даже засияло приветливое солнышко.