Дьма Морозов – Воркута. Лестница А Холодный Рассвет (страница 7)

У Семёна от страха слёзы навернулись. Одно это число — минус сорок два — уже заставляло волосы дыбом вставать. Он кое-как поднялся, руки-ноги не слушались:

— К-как затыкать? У нас нет ни скотча, ни гвоздей — одна плёнка. Ветер такой сильный, её всё равно срывает. И дров почти не осталось. Вчера мы насобирали немного сухих веток да угольной крошки — последнее догорает.

— Нет так нет, будем выкручиваться. Сидеть сложа руки нельзя, — Игорь встал, заходил по комнате, заставляя кровь разгоняться. Быстро окинул взглядом эту однокомнатную квартиру-«бетонку», остановился на дверях, окнах, вентиляционных отдушинах — оттуда дуло сильнее всего. — Будем затыкать всем, что найдём: тряпки, верёвки, старые газеты, даже снег — всё пустим в дело. Сначала заткнём щели, потом спустимся вниз и насобираем досок, угольной мелочи — они долго горят, тепла дадут больше.

Сказано — сделано. Игорь достал немногочисленную одежду, выбрал две самые рваные вещи, разодрал их на полосы. Всю найденную на свалке бумагу и тряпьё сгрёб у окна. Окна были старые, деревянные, стёкол давно не осталось — только полиэтиленовая плёнка. Ветер надувал её пузырём, она трещала по швам, и холод сочился отовсюду: из щелей между рамой и стеной, из-под самой плёнки.

Игорь велел Семёну придержать полиэтилен, а сам принялся затыкать каждую дырочку: совал тряпки, бумагу, утрамбовывал плотно-наплотно, чтобы ни зазора. Потом обвязал плёнку веревками, намотал виток за витком, чтобы не сорвало ураганом. То же самое сделали с дверью на маленький балкончик — всё, что было, запихали в щели, закупорили так, что и воздуху не пройти.

Потом взялись за входную дверь. Ветхая деревяшка вся в щелях, оттуда тянуло невыносимо. Игорь затолкал в каждую щель остатки тряпок и даже немного ваты, которую вытянул из подкладки собственной куртки. А напоследок подпёр дверь толстой палкой, чтобы не только холод не лез, но и ветром не распахнуло.

В углу туалета обнаружилась старая вентиляционная отдушина — давно заржавела наглухо, но холодом оттуда все равно тянуло. Игорь приладил к ней найденный кусок доски, а сверху привалил мокрым снегом, закупорив отдушину намертво.

Они провозились целый час. Оба взмокли от пота, но пот выступал и тут же превращался в ледяную корку, липла к телу холодная мерзость — хуже не придумаешь. Однако труд не пропал даром: когда заткнули все щели, сквозняк ослаб в разы. В комнате больше не стоял тот лютый холод, от которого ноги подкашивались. По-прежнему морозило, но стало гораздо легче — хотя бы можно стоять, дышать нормально.

Заделали окна и дверь — теперь надо решать вопрос с теплом. Дрова и уголь — вот что важнее всего.

С вечера осталась горстка сухих веток — на полчаса горения, не больше. На три дня такого жёсткого мороза этого кот наплакал. Игорь взял в руки палку и сказал Семёну:

— Ты сиди в комнате, следи, чтобы холод не лез обратно. А я спущусь вниз и в соседнюю заброшку — наберу досок, угольной мелочи, сушняка. Они долго горят, на много часов хватит. Я быстро, далеко не уйду.

— Игорёк, на улице минус сорок два! Ты там замёрзнешь насмерть! — Семён вцепился в него, на лице тревога. — Опасно же! Ветер какой, снег Если с тобой что случится, я тут один что делать буду?

— Не бойся, я тепло оделся. Быстро сбегаю, минут через десять вернусь. — Игорь похлопал Семёна по руке, застегнул кожаную куртку потуже, натянул шапку почти на глаза, оставив только узкую щёлочку. — Надо добыть дрова, иначе мы оба окоченеем. Жди меня. Я мигом.

С этими словами он отодвинул палку, подпиравшую дверь, и осторожно приоткрыл щель. В тот же миг в комнату ворвался ураганный ветер со снежной крупой. Игоря качнуло, холод облепил его всего, словно сотни ледяных ножей вонзились в кожу. Стиснув зубы, он вывалился наружу, захлопнул за собой дверь и снова подпёр её палкой.

Снаружи мир превратился в снежное пекло.

Ветер выл и завывал, снег хлестал по лицу так, что глаза не открыть. Тридцать градусов, нет — минус сорок два! Воздух, казалось, застыл. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Сугробы выше колен — ногу вытаскиваешь с мукой. Ледяной мороз пронзил куртку за секунды. Руки-ноги сразу перестали слушаться, уши, нос — всё онемело, ничего не чувствуешь.

Игорь не смел мешкать. Он быстро добежал до первого этажа, начал рыться в заброшенной лестничной клетке. Нашёл старые доски, обломки мебели, угольную мелочь, оставшуюся от шахт — всё это горело долго и жарко. Сгрёб руками и ногами, что мог унести, завернул в найденную же тряпицу, взвалил на плечо — и бегом наверх. Ни секунды лишней.

Десять минут на улице показались вечностью. Когда Игорь вернулся в комнату, он весь обледенел: брови, ресницы, волосы — всё побелело от инея, губы посинели, тело одеревенело, он едва не рухнул на пол. Семён подскочил, подхватил его, снял с плеча ношу.

— Ж-живо разводи огонь — Игорь выговаривал слова с трудом, его трясло. Семён усадил его на матрас, принялся растирать руки, лицо — возвращать чувствительность.

Когда Игорь немного отошёл, они вдвоём разожгли костёр в углу комнаты. Доски, угольная мелочь, сухие ветки — всё пошло в огонь. Пламя разгоралось всё ярче, оранжевый свет залил тёмную комнату. Тепло медленно расползалось, вытесняя ледяной холод. Окоченевшие тела начали оттаивать, кровь снова побежала по жилам.

Костёр горел ровно и сильно. Доски и уголь не требовали постоянной добавки. В комнате стало заметно теплее. Пусть температура всё равно была ниже нуля, не сравнить с нормальной батареей, но для того, чтобы пережить этот лютый мороз, этого хватало. Замёрзнуть насмерть они больше не боялись.

С теплом разобрались — следующий вопрос: еда. Экономить и искать пропитание стало важнее всего.

Из денег у них оставалось вчерашних три с половиной тысячи рублей да ещё какая-то мелочь. А долг дяде Володе — девяносто тысяч. Нельзя было потратить ни копейки лишней, каждый рубль на счету. Хлеб и колбасу, что приносила Настя, давно съели. В доме оставалась только найденная на свалке мука да маленький мешочек картошки. Картошка была неважная, с ростками, но если срезать глазки — вполне годится в еду. Это и было всё их пропитание на три дня.

Игорь прикинул: муку и картошку надо растянуть, чтобы хватило на оба рта. Каждый приём — строго по норме, иначе не дотянуть до конца морозов.

Он разделил продукты на шесть порций. На каждую еду — маленькая мисочка жидкой болтушки из муки и одна паровая картофелина. Всё. Ни масла, ни соли. Постно, пресно, невкусно. Но в такую ледяную стужу горячая еда была уже великим счастьем, и они не смели просить большего.

Семён смотрел на свои крошечные порции, живот урчал от голода, но знал — нельзя съесть лишнего. Он глотал по чуть-чуть, долго жевал, не спешил проглатывать. Игорь и вовсе от своей доли отложил кусочек про запас — на случай, если погода затянется и продукты кончатся совсем.

Так прошёл первый день жесточайшего мороза: затыкали щели, грелись у костра, перебивались с хлеба на воду, экономили каждую крошку.

За окном ветер не стихал, снег валил всё сильнее, дом почти занесло по самые окна. А в комнате горел костёр, было тепло и уютно — разительный контраст с ледяной пустыней снаружи. Игорь и Семён сидели у огня, не решаясь спать. Сменяли друг друга: один дремлет, другой следит, чтобы костёр не погас, подкладывает топливо. Боялись, что пламя погаснет — и мороз вернётся с новой силой. Иногда перекидывались словами, говорили о планах на заработки, о том, как заживут, когда расплатятся с долгами. Так и коротали долгие, холодные часы.

На второй день температура по-прежнему держалась на отметке минус сорок два — сорок три градуса, ни на градус теплее. Ветер выл с той же силой, снегопад не ослабевал. Власти по-прежнему запрещали выходить из дома. Вся Воркута оставалась скованной ледяным пленом.

Игорь и Семён всё так же экономили каждый кусок: варили мучную болтушку, парили картошку, строго соблюдали норму. Ни рубля лишнего не потратили, носа на улицу не показывали. Сидели в комнате, поддерживали огонь, следили, чтобы щели не пропускали холод. От Насти не было никаких вестей. Игорь волновался в душе, но понимал: пауэрбанк его давно сел, связаться с ней невозможно. В такой мороз она и сама из дома не высунется — наверное, магазин закрыт, и она сидит дома. С ней ничего не случится.

Они перебрали всё, что могло гореть, прикинули расход, чтобы растянуть на третий день. Ещё раз проверили все щели в дверях и окнах, заткнули то, что успело разойтись, — никакой оплошности.

Второй день жесточайших морозов прошёл спокойно. Без происшествий, без опасностей — только холод и голод. Но они стиснули зубы и выдержали.

Наконец наступил третий день — последний день аномального холода, по прогнозам. Температура всё ещё держалась на минус сорока двух, но ветер начал понемногу стихать, снег прекратился. Солнце наконец пробилось сквозь плотные тучи и залило заснеженную Воркуту слабым, но обнадёживающим светом. Мороз не отступал, но появилась надежда: скоро адский холод кончится, жизнь вернётся в нормальное русло.

Игорь и Семён облегчённо выдохнули. Ещё немного продержаться — и они победили. Больше не придётся мёрзнуть и голодать. Они высыпали остатки муки и картошки, сварили жидкую похлёбку — последнюю на этом морозе. Собирались поесть, а потом выйти в город и снова приниматься за своё дело: зарабатывать, отдавать долги.