Дия Семина – Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики 2 (страница 6)
— Вот дети нечистого, и когда им уже прижмёт одно место, жизни не дают.
Повернулся, всё ещё ругаясь, отряхнул руки от плеча, видимо, его прижали подлецы репортёры с вопросами. Поднял голову и замер, глядя на меня с великим удивлением.
— Анна свет Ивановна, а как сие понимать? Снова чУмаданы, от слова чума? Очумелый побег? Куда на сей раз или от кого? Матерь Божья, а что это на лице у тебя опухшая пятерня? Ничего себе…
В этот момент я поняла, что ничто девичье мне не чуждо, слёзы жалости, обиды и отчаянья брызнули из глаз. Как стояла на ступенях, так и села. Щека реально горит болью нестерпимо.
Отец завопил не хуже охотничьего горна:
— ГЛАША! Дери тебя за ногу, неси компресс холодный и капли, немедля! Уволю к чертям собачьим! Распоясались, болванки пустоголовые.
Я аж вздрогнула, никогда бы не подумала, что отец может так гулко, громко и свирепо рычать. Наверху послышались шум шагов, суматоха и какие-то возгласы. Видимо, Марья решила настоять на своём и не пустила от себя прислугу.
— Это мать тебя?
Киваю…
— За что?
— Я не приняла от Его Сиятельства Андрея Романовича бриллианты, не продалась, отказала, потому что Модест бабник и не скрывает этого, так всё запутано. Я потом тебе расскажу всё подробно-о-о-о.
— А Марья тебя ударила?
Киваю.
— А чумовые чемоданы чего опять?
— Она меня из дома выгнала…
— Она? Тебя? Мою единственную дочь-кровиночку, выгнала? Из моего же дома? Хуже мачехи! МАРЬЯ! Иди сюда немедля!
Несколько долгих секунд потребовалось Марье Назаровне, чтобы величественно выйти и встать на возвышении второго этажа. Смотрит на нас с презрением, словно мы холопы перед её ликом.
— Твои товарки уехали?
— М-да! Уехали, им надоел шум под окнами, как и мне, пора уже сделать хоть что-то, — ответила глубоким, театральным голосом, и совершенно на отвлечённые темы, словно не было скандала и удара, и моего изгнания.
— Значит так, дорогая моя жена, хочу тебе напомнить, что ты мне некровная, понимаешь ли? Некровная, таких жён у меня ещё пара-тройка может образоваться на твоём месте. А дочь – моя кровинка, от неё мои долгожданные внуки будут. Она хозяйка в моём доме, а ты с этого дня постоялица. Я тебя долго предупреждал, просил, оставить сии идеи и затеи. Но ты всё своё. Уже и до Ани дошло, наконец, что брак с графом – это пустое, они нам не ровня, заруби себе это на носу. НЕ РОВНЯ! — прогудел, как гудят паровозы, и не многим уступил голосу Марьи по театральности и выразительности.
— Ты не посмеешь! Я твоя жена! Имею все права! Я жизнь на тебя потратила! Человека из тебя сделала уважаемого…
— Сделала она! Ты себе кофий сделать не можешь, только ворчать на всех! Ох! Доведёшь до греха и не будешь женой. Я за всё плачу, я всех содержу, и где эта чёртова Глаша у Аннушки щека опухла! — он взглянул на моё ошалелое лицо, увидел красное пятно и снова прорычал, требуя компресс.
Мгновением позже дрожащая Глаша, вихрем слетела со второго этажа по ступеням, ужаснулась моему состоянию, протянула капли в мензурке и сразу приложила холодный компресс.
— Значится, так! Дорогая моя, Марья. С этого дня ты живёшь одна на половине второго этажа, та, что правая, левая наша, никакие столовые и гостиные первого этажа тебе более не принадлежат, только одна горничная, если продолжишь пакостить, то и выезда лишу. С этого момента дочь от греха переезжает на мой этаж в гостевую спальню, и если ты её хоть пальцем или словом обидишь, то и вовсе съедешь сама, так же с двумя сумками. Поняла…
Она всё прекрасно поняла, громко фыркнула, развернулась и ушла к себе, снова яростно хлопнув дверью.
— В любом из миров, я бы мечтала только о таком отце, как ты. Спасибо, что защитил…
Иван Петрович помог мне встать, подхватил под руку, приобнял, и мы побрели наверх.
Он обернулся к испуганной Глаше и спросил:
— Ты у кого остаёшься, у Марьи или у Анны?
— Анны Ивановны…
Прошептала и вздрогнула, когда батюшка, ещё разгорячённый внезапным скандалом, излишне громко отдал новые распоряжения:
— Молодца, тогда быстро организуй нам ещё капель для Аннушки, смену компресса и потом вещи дочери вместе с Василисой Николаевной переместите в левое крыло третьего этажа.
— Слушаюсь! — и умчалась на мою половину второго этажа.
— Так, дочь моя милая, дочь моя любимая. А теперь всё по порядку рассказывай с самого начала.
— Я всего не помню, некоторые события у меня только со слов очевидцев. Дело началось год назад, это Анны…, ну в смысле мои подружки рассказали.
Отец привёл меня в свой кабинет, хотел было проветрить, но под окнами снова шум и гам, какой раздражает больше, чем шум крикливых чаек.
— Приляг на кушетку, пока твои вещи переносят, мы поговорим. Возможно, впервые в жизни и откровенно.
Он помог мне лечь, укрыл клетчатым, немного колючим пледом, тут же прибежала Глаша, и подала ещё капель, чувствую, они мне сейчас нужны.
Поменяла компресс и, присев в глубоком книксене перед Главой дома, убежала исполнять приказ. Чувствую, что у всех совершенно сбились ориентиры, слуги не понимают, как обеды подавать, кто кому прислуживает. Но мешать нам они боятся ещё больше, чем перечить Марье. Слышно, как она там психует и что-то швыряет.
Мне пришлось рассказать всё с самого начала. От скандала на вечеринке Румянцевой, и как я неуклюже кокетничала с Модестом, но потом поняла, что это было детство, а теперь мы взрослые и на нас лежит ответственность.
Про стычки с Лидией, про дуэль, про откровение поэта Модеста и про чувства, вспыхнувшие к Савелию. А потом я пересказала суть разговора с графом Орловым старшим.
Отец снова накапал себе успокоительных капель, вздохнул и «принял». Примерно так же, как и Андрей Романович недавно покрутил рюмку в руке и поставил назад.
— М, да… Заварила Марья кашу…
— Марья? Это же я по глупости.
— Да, могло быть и так, от обиды. Но ты же одумалась, с мужем вот хочешь остаться, а я сижу и не знаю, как тебе свою-то часть истории рассказать.
Я резко подскочила, отчего голова ужасно закружилась, и тошнота подступила, так дурно стало, что хоть вой. Но держусь, если совсем раскисну, то Иван не скажет правду.
— Что с ним? Ты был в госпитале? Пожалуйста, скажи…
— Да, был. Он сейчас в отдельной палате. Прогноз не самый лучший. Я успел и со следователем, и с адвокатами поговорить. Пожар начался внезапно, но без дыма, очень странный, вспыхнуло всё, словно кто-то заранее облил горючей смесью, траву, и стены, и крышу. Савелий испугался за людей и начал выгонять и выводить, благо, все мужики, хилых-то нет. Кто как мог попытались, хоть бы муку вывезти, но потом взрыв. Савелия-то откинуло, говорят, на доски. Ушиб спины, и рваная рана руки.
— И? — внутри всё похолодело от невыносимого предчувствия необратимости. Сейчас отец скажет, и я пойму, что больше нет того сильного мужчины, нет его, нет моего крепкого Савы, осталось только надломленное тело и уставшая душа.
Прекрасно понимаю, что такие, как он начнут глупую игру «со мной всё конечно, уходи к графу и будь счастлива», даже если всё как-то можно спасти, фабрики, мельницы, наши отношения никогда не будут прежними… А ведь я ими даже не успела насладиться.
Дура такая, надо было его раздраконить, переспать и тогда он бы…
Иван Петрович молчит, и эта пауза пугает ещё больше.
— Умоляю, скажи, как есть.
— Есть опасения, что он не будет ходить. Ушиб спинного мозга. Врачи не обладают магией, не видят, что там происходит в его спине. Остаётся только молиться.
Ни тебе рентгена, ни тебе МРТ, ни тебе КТ, ничего…
Этот отсталый, отсталый, отсталый мир фанатиков, упорно верующих в то, что прогресс убивает цивилизацию, сам скоро загнётся без современных технологий…
Глава 8. Партнёры навек
Мне срочно потребовались «реанимационные» действия…
Глаша сбегала за лекарем в аптеку. Но очнулась я не от его вонючих капель под моим носом, а гораздо раньше, от пронзительного свистка городовых и слов отца:
— Наконец-то, приехали блюстители закона и порядка, не дождёшься их, когда нужно! Видать, кто-то из соседних домов устал от этой толчеи и вызвал полицию. Хоть вздохнём спокойно. Самим бы надо было…
Пожилой лекарь взглянул на мою щёку, поморщился, но лишних вопросов задавать не стал, пошарил в своём массивном саквояже, достал пару склянок и протянул Глаше.
— Вот это мазь, она рассосёт гематому быстрее, на ткань и к щеке привязать, как при зубной боли. Иначе девушке с огромным чёрным синяком неделю ходить, потом с желтизной ещё дней десять. А так за три-четыре дня и отёк, и синяк сойдут, — услышав слово «синяк» Глаша кивнула с пониманием.
Лекарь достал молоточек и провёл типичный невралгический осмотр. Неприятно покачивая головой, принимая непростое решение.
— У вас от удара лёгкое сотрясение, а ещё, чисто на интуиции, я чувствую, что у вас был инсульт. Совсем небольшой разрыв сосуда, на функции организма основательно не повлиял, возможно, изменилась мыслительная деятельность. К рисованию или счёту могла склонность проявиться, так бывает, мозг, знаете ли, очень сложная система, не на то надавил, и совершенно иные функции отрываются или закрывается, тут уж как повезёт, знаете ли, — он мне сейчас железобетонное алиби создал, почему я вдруг поумнела. Так и буду всем объяснять, что инсульт, что-то куда-то придавило, и я поумнела.