Дива Флеппер – Мой лавандовый мир (страница 14)
Марсель начал громко хлопать в ладоши, пока толпа не подхватила его ритма. Миха в это время кружил вокруг него с камерой и при этом снимал зрителей. Точнее их реакцию. Но все внимание было приковано лишь Марселю, который выглядел как представитель нового течения в искусстве, что как раз и было ничем и всем одновременно.
-
Марсель развел руки в сторону и стал ждать реакции, готовясь к страшному: тухлому помидору, свисту, яйцу, что обязательно разобьется о его лоб и будет стекать на лицо и одежду. Но в итоге он получил бурные аплодисменты и крики:
- Браво! Вот это реально искусство! Вот это новенькое. А где посмотреть ваши работы?
Улыбка засияла на лице юноши и тот засмеялся, сделав реверанс, а после показал жест Михи, чтобы тот встал рядом и тоже сказал пару слов:
- В баре вы можете купить наши открытки. Уникальные, с цветными элементами. Их всего 50 штук. На каждой автограф фотографа и художника. Ведь это совместное искусство. То, которого раньше не было. Ведь ДаДа не приемлет правил. И мы считаем, что фотография и живопись могут существовать вместе и при этом быть разными видами искусства. Еще в фойе вы можете увидеть картину "Дикий апельсин" авторства Марселя Маршала. Первая ДаДа работа в истории.
В бар тут же выстроилась очередь из желающих купить уникальные открытки. Но в то же время им предлагались совсем новые объекты, которые назывались коллажами - это были раздробленные на разные части фотографии, что были склеены клеем. Они были так необычны, что закончились слишком быстро. А выступление четырех красавиц кабаре пришлось задержать, за что девушки были благодарны студентам. Ведь у одной из них лопнула лямка платья и танцевать она не могла. За такую заминку Миха и Марсель получили за кулисами поцелуи от дам и пошли по улице со следами помады на щеках, чему были безумно рады.
Только вот такой вид не вызывал восхищения у старушки, что сдавала квартиры студентам, за что тут же обозвала их гулянками и закричала на весь коридор, что теперь она заболеет сифилисом из-за них. Марсель же был так окрылен после своего триумфа, что только услышав этот крик, повернулся и язвительно ответил:
- Не волнуйтесь. Вы стары для сифилиса.
От такого ответа Миха тут же засмеялся, но прикрыл рот рукой. Ему было так весело, что он едва не упал, споткнувшись о кривой паркет, Но Марсель Ловко схватил его за плече и затолкал в свою квартиру, чтобы спрятаться от глаз этой женщины, что имела власть выселить их обоих на улицу и взять других жильцов за то, что те оскорбили ее. Но после он задумался и резко открыл дверь, чтобы крикнуть ей:
- Простите мадам... Мы пьяны. Слишком пьяны. Нас девушки в бордели споили.
Марсель резко закрыл дверь и встал, смотря на нее. Он стал думать о том, правильно было, что он извинился и вообще ответил так старушке сначала. Ведь его всегда учили уважительно относится к женщинам. Независимо от их возраста.
- Теперь она уверена в том, что мы не порядочные студенты. А гуляки, выпивохи и охотники за куртизанками.
- Как и все художники, - заключил Марсель и повернулся к Михе. - Ой, тебе надо к себе. Фото проявить. Прости, я просто испугался, что если мы сейчас не спрячемся, то она разозлится еще больше.
- Пьяниц она не трогает. Это понятно по соседу... И тому фармацевту, - Миха сел на стул и ощутил сильное головокружение. - Ты завтра пойдешь? Нам обещали занятие по анатомии...
- Если я буду держать кисть и ровно стоять. Кажется я выпил столько, что мое тело стало бутылкой вина.
- Это надо записать... Хорошая идея. Бутылка вина и твоя голова. И туфли. Те, что Людовика Орлеанского, - Миха достал альбом и стал писать там карандашом непонятные буквы, считая что он записывает мысли.
- О, отличная идея... Только на бутылке напишем: "Не садится"
- Зачем садится? - Миха удивленно посмотрел на Марселя и стал чаще моргать.
- Ох, ты не знаешь? Ты не был в Парижских борделях?
- Был... А при чем тут бутылка.
- Забудь. Я сам не знаю. Мне старший брат рассказывал о них... Лучше бы не говорил.
Миха снова прыснул смехом, смотря на Марселя. Тот сидел с лицом полного невнимания и затем попытался встать, но из-за больной ноги сделал этот не сразу. Отчего Мосс засмеялся так громко и сильно, что у него заболел бок и после он ударился лбом о стол и на этот раз засмеялся Марсель, но ттже упал со стула и продолжил пьяно сметься уже на полу.
Его голова была такой тяжелой, а тело таким легким, что Марсель очень быстро погрузился в сон, где увидел красивое лавандовое поле, как из своего детства, которое было ему роднее всего на свете. Он увидел яркое розовое небо и сияющее золотое солнце, лучи которого горели зеленым светом. Эта необычная картина впечаталась в его сознании моментально, а после стала меняться в угоду пьяного сознания. Во сне появлялись образы древних женских статуй, которые были облиты розовой краской. Красивые ожившие портреты дам. Танцующие багеты и велосипедные кольца. Музыка, сыгранная на банках и вяленых томатах. Перед ним оживали скамейки и начинали вальсировать, а Эйфелева башня покрылась цветами и стал пахнуть, как сад в его родовом поместье. Но вскоре перед глазами стали появляться буквы:
ДаДа
Они летали по воздуху и сбивали птиц, заставляя их гавкать и мяукать. А после меняли размер и цвет и пускались в пляс под странную музыку. На этот раз сыгранную на эклерах:
ДаДа
ДаДа
ДаДа
ДаДа
ДаДа
ДаДа
Это слово было центром его сна. Центром его новой жизни. Центром революции и центром искусства, которое так любил некогда одинокий и забитый юноша. А ныне - любимец публики и известный художник Марсель Маршал.
Серая бездна - колыбель искусства
Новая жизнь Марселя случилась резко и внезапно, прямо как падение той книги, что изменила его жизнь. Ведь знакомство с Михой на самом деле стало отправной точкой для его новый приключений. И его спасательном кругом из болота апатии и ужасного морального состояния, которое ухудшалось с каждым днем до того удивительного мгновения.
Теперь каждый день Марселя казался солнечным и ярким. Серые краски стали постепенно такими же яркими, как и раньше. И впервые он заметил это в своей небольшой квартирке, которая снова стала привычного лавандового цвета, который напоминал ему о Прованском детстве. А стены стали медленно наполняться фотографиями Михаэля, который теперь делал 2, а то и 3 копии снимка. Ведь многие теперь становились частью картин Марселя. Это было его новаторство в искусстве, ведь до этого никто не делал что-то подобное в мире искусства. И это было настоящей революцией.
И об этой революции быстро узнали их сокурсники и другие студенты, что стало еще большим объектом травли. Теперь в Марселя могли бросить краску, тухлое яйцо, ему мазали стул маслянной краской, могли в открытую вылить на костюм грязную воду, а один раз нарочно уронили его мольберт и толкнули следом, чтобы художник измазался в свежем масле и был грязным. Это еще больше стало погружать Маршал в его серую бездну, из которой его пытался тянуть лишь один лучик света в виде нового друга и их общего творческого проекта.
Марсель сидел на гранитной скамейке и молча грустил, смотря на грязную лужу, куда только что торговец рыбой вылил грязную воду. Теперь по всей улице медленно распространялся характерный запах хвостов и потрохов, из-за чего Маршал достал флакончик лавандового масла и немного капнул его на запястье и тут же вдохнул, чтобы перебить зловоние.
С большим опозданием, к месту встречи пришел Миха с тем самым странным поэтом, о котором он много рассказывал. Сам Марсель не ожидал, что тот самый знаменитый в Нью-Йорке, французский поэт, который решил вернутся на родину и примкнут к Дада движению. Хотя и работы этого человека совсем не походили на поэзию 20 века. Сам художник, хорошо знакомый с литературой, понимал, что это был стиль середины 18 века с характерными словами.
- Вот, знакомься, это Тристан. Тот самый поэт из Нью-Йорка.
Голос Михаэля резко вырвал Марселя из собственных раздумий и он резко вздрогнул, смотря на нового знакомого. Это был мужчина невысокого роста. Безумно худой, с яркими скулами и с копной рыжих волос, едва доходящих до скул. Он был одет в жуткое клетчатое шотландское пальто с туго затянутым черным ремнем. При этом его штаны были до неприличия узкие. Такие узкие, что их можно было принять за лосины, надетые на кривые ноги. Марсель мило улыбнулся поэту, скрывая свое отвращение и протянул руку для приветствия: