Дитрих Гюнстлинг – Пляски (страница 8)
– Задержахв, задержахв! – Муха поднялся на ноги и кричал во все горло неправильное слово. Далее он замолчал, сплюнул на пол и, посмотрев на свой выпавший зуб, обезумел.
– Субы, Субы, задержахв…тьфу!
Куралева били со всех сторон: Сенька замахивался, попадал в Маркела, Куралев кусался, брыкался, отбивался, как мог. Один из его пинков попал в Сеньку. Получив удар, Сенька отлетел к столу и приземлился на небольшую деревянную табуретку. Табуретка разломалась и Сенька упал.
– Субы, Субы, убивают!
Маркел схватил Куралева за горло, тот взвыл и, собрав все свои силы, укусил Маркела за подбородок. Постоянно ударяя Куралева по голове, Маркел дернул головой вверх, закричал и стал душить его.
– Тьфу, тьфу, убивают!
Маркел уже начал сдавать. Они повалились на бок, Куралев стал оттягивать Маркела за нос в сторону. Стибачиха вытащила из своей сумки плоскогубцы и стукнула Куралева по лбу. Тот снова замер, ослабил хватку, чем быстро воспользовался Маркел и уже с помощью Сеньки скрутил тому руки.
– Тьфу, тьфу, схватили? – Муха перестал кричать, – на стул этого засранца!
Куралева посадили.
– Вот, сволочуга!
– Эка а, видали! – Стибачиха собрала свои инструменты по полу, – я пошла отсюда, а вы как хотите!
– Э!
– Нет, я пошла, – она дернула дверь и ушла.
– Что с отцом сделал?
Куралев, захлебываясь и постанывая, умолял Маркела не бить его больше и так резко стонал, что казалось, будто его тошнит. Маркел подошел к покойному, поднял его ноги и осмотрел их со всех сторон.
– Ему завязали ноги, тащили. Взгляни сюда, Сенька. С обратной стороны видны порезы, веревка тонкая была.
– Да, тонкая, но прочная. Смотри, какой он здоровый.
– Эй, чем ты его привязал?
Куралев, увидев, что обратились к нему, вновь зарыдал и попросил не бить.
– Чем ноги завязал?
– Лебедкой.
– Лебедкой?!
Куралев стал ожидать удара: он пригнул голову, закрыл глаза и замер.
– Ты его убил!
Куралев приоткрыл один глаз и посмотрел на Маркела.
– Не бейте!
Сенька взял в руки нож и повертел им в руке. Куралев задрожал.
– Я рассказываю, рассказываю уже!
Затем он минуту помолчал, то ли вспоминая, то ли собираясь с мыслями и дрожащим, плаксивым голосом обратился к Маркелу:
– Вечером я задержался на работе. У нас свет уходил, так сидел и ждал, когда придет. Так и стемнело. Наконец, пришел Морозов, я ему все сдал.
– Дальше.
– Ну вот, пришел домой к десяти и сразу понял, что отца с обеда в доме не было. Он не вытащил мусор, не приготовил ужин. Ну и черт, сготовил я яичницу. Поел. Так ведь и не в этом дело, к половине одиннадцатого я стал обзванивать всех родственников и соседей. Но куда бы я ни звонил, мне отвечали, что не видели его. Я стал смотреть телевизор. Одиннадцать, двадцать минут двенадцатого, двенадцать! Нет и нет! Тут уж я хотел звонить вам, поднять на ноги всю деревню, но что-то меня сдержало. Выключил телевизор, оставил дверь открытой, лег спать. Уснул быстро, я всегда засыпаю быстро, только ложусь в кровать, закрываюсь одеялом, сразу начинаю храпеть. Ночью часам к трем проснулся. А мне надо сказать, что вон то окно по ночам у нас открыто – всю дневную духоту выветриваем, а это окно находится напротив нашего курятника. Так вот, часам к трем стал прислушиваться. Куры взбесились: в курятнике все летало и шумело. Ну, думаю, шпана залезла. Накинул халат, зашел в отцовскую комнату и посмотрел на кровать. Не было его. Взял фонарик, вышел на улицу и стал светить на курятник. Ну и черт! Замок был цел, калитка закрыта. На завалинке нашел обломок граблей, взял его и зашел в курятник.
– Так, – Муха не успевал записывать, – зашел в курятник.
– Зашел в курятник и увидел отца. Он держал петуха в левой руке. Прижав его к полу, хрястнул топориком по шее. Тут кровища, курицы с ума посходили! Вот после того, как зарубил петуха, он повернулся ко мне и забубнил. Знаете, вот так: «Бум-блюм-бум». Встал и с топором в руке пошел на меня.
– Как на вас пошел?
– Да вот так! Поднялся с пола и пошел. Ну и черт! Ладно бы просто пошел, так нет – топор поднял над головой! Я ему и кричал, и руками махал, мол, сын я, успокойся, на кого прешь? А он все идет. Подошел вплотную, замахнулся на меня. Хорошо, что я сообразил пригнуться и отбежать в сторону. А он все хряц, хряц, хряц. Я ему уже в истерике кричу, чтобы прекратил, а сам думаю, что забьет уж точно. Вот здесь я вспомнил про кусок граблей в руках и кинул им в него. Он повернулся спиной, грабли ударили его по пояснице. Посмотрите, там остался синяк.
Муха повернул тело и задрал пижаму.
– Ну, и вправду синяк.
– Он завопил! Был бы он просто пьяным, он покрыл бы меня матом, а тут только вопил. После начал замахиваться! Я забегал за клетку – он за мной, я вокруг бочки – он следом. Топор аж свистел над ухом. Вот дал бы я немного вправо, и он зарубил бы меня. Что делать? Пробежал вокруг бочки, перегнал его, схватил его за голову и стал с ним бороться. Он вырывался, кусал мои пальцы. Хряц, хряц, хряц топором. Тут я дернул влево и выкинул его на кормушку. Он с ногами туда упал. И все. Больше не шевелился.
– А ноги зачем завязал?
– Ноги? Ноги, ноги. Все от страха. Я постоял, посмотрел, затем принес лебедку. Единственное, что смог найти по темноте. Обвязал ею ноги.
– Зачем?
– Чтобы вытащить его из кормушки, поднять-то его я не смог. А тут провел через столб и стал тянуть. Тянул, тянул, он падал, я снова тянул, он переваливался и снова падал внутрь.
– Вытащил?
– Вытащил, когда уже светало. А потом посмотрел на шею. Как потом ни доказывай, а шею-то я сломал ему. И как не крути, а это убийство. Тут и хотел закопать его в палисадник Вероники, и сжечь курятник, и еще, и еще! Но в итоге поволок его в дом и положил в гостиной. Время тогда было семь или чуть позже…
Маркел призадумался. Все равно многое не складывалось, было непонятным.
– Так если ты волок его из курятника в дом, то пижама должна была замараться, а посмотри на его пижаму!
– Верно, – Куралев указал на печь и дал знак Сеньке, – я снял с него грязную пижаму и запихнул в печку. А из тумбы вытащил чистую.
– Но вот еще!
– Да вы смотрите, смотрите, его пижама в печке.
Сенька вытащил пижаму Тихона Степановича, замаранную спереди.
– Это петушиная кровь. Он, когда отрубил голову петуху, потер ею об пижаму, а уже потом отбросил.
Куралев успокоился, как будто груз свалился с плеч. Он обрел уверенность и почти не дрожал, только изредка вздрагивал и осматривался по сторонам. Маркел пристально оглядывал связанного Куралева.
– Слушай, Куралев, у меня чувство такое, что ты врешь. Отчего родной отец на тебя пошел?
Куралев изменился в лице, удивленно осмотрел окружающих и с презрением прошептал:
– Так чего, вы думаете, что я все придумал? Что я его это…специально убил! Не-а, вы монстра из меня не делайте!
– Молчать! Монстр, не монстр, а субы мне оплатишь!
Куралев запсиховал. Он стал прыгать со стулом по гостиной и покрывал матом секретаря. Говорил, что готов собственноручно скрутить шею Мухе и Сеньке придачу.
– Смотри, а! Хитро замыслили, хитро!
Маркел врезал со всего размаху ему в правое ухо, после удара Куралев потерял сознание и упал на пол.
И в последовавшей после удара тишине послышался ровный, металлический голос вошедшей Кот Евдокии. Она спросила главного и после того, как увидела его, подошла, схватила его за грудки и шепотом, но так, чтобы все услышали, заявила:
– Нету Аньки, там, где она была. Ее нет!
Маркел освободился от захвата, ничего не понял, схватил ее за платок.
– Что за Анька, вы про что?
– Аньки, Аньки Вирканчук нету. Утром лежала она под шкафом, слово даю, что лежала, а сейчас нет ее. Украли. Покойницу украли!