Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 5)

Да-а, и еще вопрос: перед нами всегда несколько путей, и мы должны выбрать, по какому из них пойти, иначе вообще пути не будет; и выбрать правильно или по меньшей мере как можно правильней, в противном случае опять-таки пути не будет. Итак, дело в том, чтобы право было у всех. Право на разумное существование, право на разумный выбор. И главное, право отказаться от неразумного выбора. Вот и дошел до сути: человеку нужны права. Чем скорее мы их добудем, тем быстрее обретем свое «я». Уф! Сколько бы я ни сидел с умным видом, сколько бы ни окутывал себя клубами дыма, ничего другого я не придумаю. И ведь как просто!»

Дождь начался в воскресенье, а в среду с полевых работ вернулась Ханна; она была очень простужена и находилась в том состоянии лихорадочной возбужденности, которое дает лишь высокая температура. Трумпетер посадил ее сперва в горячую ванну, потом укутал одеялами, пледами, платками — всем, что нашлось в доме, напоил чаем, а Томаса послал в аптеку за метапирином; он принес его, но без хинина, ибо хинин, как известно, ввозят из Китая, а поэтому не ввозят сейчас вообще. Ханну беспокоила Беттина — такая погода, и палатка, но Трумпетер успокаивал ее: «Разве спортсмены болеют, взгляни на меня». Утешение явно не действовало, пришлось добавить: «Ничего, найдут выход».

Спустя три дня пришла открытка. «Здесь скучновато, — писала Беттина, — и дождь как из ведра, но мы не унываем. Все еще надеемся на погоду. Из палаток перебрались в большущую ригу, будем там, пока дождь, все равно никто не работает, а уж нянчатся с нами! Но солнышка это не заменяет, что поделаешь». Открытка пришла в тот день, когда Ханна впервые встала с постели; температура спала, и от болезни осталось лишь то, что Томас назвал «патологическим обжорством». Все последние дни мальчишка сиял как начищенный пятак: возможно, и потому, что через два дня кончалась работа и он мог со спокойной совестью дожидаться солнечных дней. Не может же дождь лить до скончания века, утверждал он. Одновременно он объяснял отцу, который тщетно пытался починить подтекающий кран, что работа некоего прибора зависит не от поливинилхлорида — не от ПВХ, как принято говорить, — продукта полимеризации, а, скорей, от полимиадов — продукта поликонденсации, и чего они головы ломают, когда и так все ясно! Трумпетер покорно выслушал эту ценную информацию. Кран продолжал подтекать.

Такова была одна половина его жизни, вторую он отдавал строительству. Даже по относительно благоустроенным районам едва можно было пробраться, да и то лишь в резиновых сапогах, а уж там, где велись подземные работы, нужна была по меньшей мере надувная лодка. Однажды, года полтора назад, они уже пережили это: беспрерывный дождь за три недели превратил стройплощадку в болото. Итак, имея опыт, они теперь знали, что делать. Еще в ночь на ту среду, когда Ханна вернулась с гриппом, еще в ту ночь Трумпетер начал расставлять насосы. Опасность была в том, что в этой чертовой низине под пахотной землей залегал мощный четырехметровый слой глины, поэтому вода, наполняя вырытые под фундаменты котлованы, не всасывалась, а, наоборот, прибывала. Самосвалы увязали в глинистом месиве. Строительство подземных коммуникаций напоминало сейчас отдел городского водоснабжения, а строители в зюйдвестках, то есть широкополых шляпах, походили на пиратов из западногерманского боевика — эти фильмы современная культура беззастенчиво берет под свое покровительство. Каждые два-три часа насосы выходили из строя, их разбирали, и снова оказывалось, что все дело в поршнях; это приводило всех в ярость, но Трумпетер сказал:

— Чего уж там, все-таки люди, соорудившие эту штуковину, немало мозги над ней поломали.

Итак, вода прибывала, а они смотрели на это и ничего не могли сделать; впрочем, на то малое, что они все-таки сделали, ушло сил за один день больше, чем за целую неделю. О плане уже не думали, его выполнение каждый дождливый день отодвигал все дальше и дальше. Тучи без передышки стеной шли из-за горизонта; казалось, они со всего полушария договорились обрушиться на несколько километров стройплощадки. Она тонула в бурой вязкой жиже, а в низине вода добралась уже до строительного барака и цементного силоса. Ветер и дождь хлестали по воде и обрушивали ее на жилые дома и недостроенные коробки. Город скрылся под свинцовой пеленой; дни стояли мутно-серые, ночи — черные как деготь.

Все понимали, что произойдет, если грязная жижа доберется до города. Бригада Трумпетера стала вынимать грунт со стороны пустоши, они работали по двенадцати часов в сутки, и к вечеру их одежда была — хоть выжимай. Чем глубже они копали, тем болотистей становилась почва; Ленерт и Трайхман подтаскивали бревна, они прерывали работу лишь для того, чтобы забраться в кабину экскаватора — единственное сухое место, где можно было хранить сигареты, — и, наскоро перекурив, снова выйти под дождь. Но вот экскаватор Зальцмана дико взревел и, сделав несколько пустых выхлопов, смолк. Никто не удивился, экскаватор Грасника стоял уже два часа, вот и Зальцман встал, теперь работали только три машины. Но вдруг, словно кому-то назло, стрела на экскаваторе Грасника пошла вверх, покачалась, и Трумпетер услышал басовитое гудение мотора.

Бывают времена, когда человек показывает истинное свое обличье. В такие дни ты вдруг понимаешь, кто тебя окружает: коллектив или просто определенное количество людей. Трумпетер проклинал небо, и дождь, и этот так называемый универсальный экскаватор — было бы остроумнее называть его однопогодным экскаватором, — Трумпетер обливался потом, пыхтел, промокал до костей и при всем том пребывал в отличнейшем настроении и едва ли не радовался тому, что наконец-то нарушилось равномерное течение будней. «В обычное время, в обычных условиях не так просто было бы подвигнуть людей на такой энтузиазм, — думал он. — Такой подъем, ей-богу, стоит потопа, если он не всемирный, конечно».

Отработав полторы смены, он зашел в подвальчик выпить пива. И сразу увидел: опять в городе появился этот чудной. Вокруг него сгрудились ребята из бригады Думпера, и все они были крайне возбуждены. Еще бы, чудной запросто, в уме умножал и делил шестизначные числа и ни разу не ошибся; с другой стороны, он не знал, сколько будет семнадцать минус девять, не помнил дня своего рождения — все это было слишком просто для него. «В смысле интеллекта вы ему в подметки не годитесь, — так охарактеризовал его уже известный нам доктор, — но у него плохая цепная реакция, и тут мы пока что бессильны». Возможно, так оно и было; во всяком случае, чудной умножал и делил многозначные числа, чинил радио, настраивал пианино, у него были, как говорится, золотые руки, но главное в его жизни были письма. Он писал папе римскому и Альберту Швейцеру, Фиделю Кастро и Валентине Терешковой и, представьте, иногда получал ответ. Так как в остальном он был человеком положительным, его приняли на стройку курьером.

Чудной и сегодня держал в руке очередное письмо. Оно было адресовало небезызвестному Джонсону, и в нем чудной угрожал президенту Страшным судом, чистилищем и тем, что мир провалится в тартарары, если он, Джонсон, не отзовет американских солдат из Вьетнама и заодно из всех других уголков божьего мира. Выслушав письмо, парни принялись так скалить зубы, что чудной вынужден был произнести одну из своих знаменитых проповедей, в ней между прочим, упоминались Содом и Гоморра и всадники, которые, как и предсказано в Апокалипсисе, благополучно приземлились на Луне, — тут погребок чуть не рухнул от громовых взрывов хохота. Так оно и продолжалось до тех пор, покуда Трумпетер не стукнул кулаком по столу. «Человек, который на весь мир кричит «нет» войне, куда нормальней людей, что молчат, словно рыбы, а если и открывают рот, то лишь для того, чтобы выпустить парочку-другую дурацких шуток», — так начал он. Но продолжить ему не удалось; парни вдруг встали как громом пораженные: глаза вытаращены, рты раскрыты — симпатичные ребята, ничего не скажешь, а один из них, выступив вперед, сказал:

— Слушай, друг, что это ты, да успокойся, пожалуйста, мы и так все понимаем.

И они поднесли чудному кружку пива, что вернуло его в хорошее расположение духа, потом нахлобучили свои расчудесные шляпы, подняли воротники и вышли.

Шел девятый день, как хлестал ливень, и именно в этот день, в половине девятого вечера, Трумпетера осенило. Сперва он решил, что, если бы все было так просто, кто-нибудь уже давно додумался бы до этого. Но мысль крепко засела в голове, не давала покоя, и он принялся вертеть ее так и этак, взвешивая «за» и «против», и наконец отправился на разведку. Пробираясь сквозь дождь и грязь, он обошел всю площадку, но вместо главного обнаружил в конторе парторга.

Выслушав его. Крюгер так высказал свое мнение:

— Да чихать они на это хотели!

Потом, подумав, добавил:

— А-а, была не была, попробовать можно, скажем, что вот, мол, городу грозит наводнение, потоп, катастрофа…

Они прошли в пустой кабинет, и возбужденный Крюгер принялся звонить по телефону. Главного и директора комбината он нашел на собрании, технического директора поднял с постели и даже на бургомистра напал бог его знает где. Между звонками он сказал Трумпетеру: