Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 39)

А тем временем полевой телефон звонил все настойчивее. Положение становилось тревожным. Как видно, они там, на левом фланге, совсем растерялись. «Разумеется, — кричал он в трубку, — такой поворот событий предусмотрен в плане учения. Это момент внезапности. Мы предпринимаем ответные меры. Прорыв противника будет остановлен. Все в полнейшем порядке. Держитесь! Да, держитесь!» Это слово вырвалось у него сейчас наполовину бессознательно. Слово из тайников памяти. Слово, за которое цеплялся не один немецкий офицер в этом шестилетием блицкриге против Востока. Недоброе слово. Держаться до последнего. Чаще всего это длилось недолго. Собственно, это слово здесь как будто и не к месту, но вот оно раздалось во время больших учений полка господина майора Ротмана.

«Держитесь!» — прозвучало на другом конце провода из трубки, поразив обер-лейтенанта Улига до мозга костей. Приказ, в котором смерть, — и это на полигоне! «Держаться!» — и Гельнер посылает, двадцать новых «танков» на подкрепление. «Держаться!» — и тут уже Ротман — сама неприязнь: «Я все-таки надеюсь, любезнейший, что вы не собираетесь держаться до тех пор, пока противник вас отрежет. Насколько я понял, его передовые танки вышли на линию КП!»

Потом он рявкнул в мою сторону — лошадей, мол! Я вскочил в седло, подвел к нему Герму и держал ее за уздечку, пока майор не сел. Как только он оказался в седле, Герма встала на дыбы и понеслась галопом. Мне было непросто держаться за ней. В лесу все еще как-то обходилось. Но в чистом поле мой гнедой стал заметно отставать. Я проклинал майора на чем свет стоит. Он уже давно скрылся за косогором, а я все скакал, представляя собой мишень для стрелков противника. А если бы и вправду?.. Только на такой лошади, как Герма, можно позволить себе безумные скачки по открытой местности.

Отфыркиваясь и храпя, мой гнедой остановился у кустов, за которыми стояла Герма. Отсюда Ротман наблюдал за подходом резерва. Несколько десятков человек с карабинами и фаустпатронами. Лица их выражали досаду: сейчас им придется повалиться в эту снежную жижу. Позади, за вторым рвом, окопалось несколько человек с гранатометами. А впереди, на склоне, снопы искр сигнализировали, что эти позиции подвергнуты тяжелому артиллерийскому удару. Ротман проехал еще немного, потом слез с лошади и побежал к группе людей, сидевших на корточках за с нежным валом. Стоя с лошадьми, я слышал их разговор. «Вы что, хотите всю роту на этом склоне оставить, Улиг? Разве вы не видите, что ее обстреливает артиллерия? А резерву вы позволяете бежать туда, как баранам, да?» Он-де получил приказ держаться, извинялся обер-лейтенант. Предпринимаются ответные меры…

Ну и командир батальона у нас, подумал я, что он только натворил! Держаться — и погибнуть ко всем чертям! Как все просто, как примитивно. Как легко подчиняться такому приказу, не ломая голову над непонятным, непостижимым. Лишь бы были предприняты меры… Лишь бы оставалась надежда… А может, все-таки не стоило держаться до тех пор, пока?..

Но майор смотрел на вещи иначе. Этот склон не смог бы удержать никто. Ни один посредник не присудил бы склона ему. Он принадлежал сейчас Гельнеру. Этот приказ «Держаться!» убедил майора, что в штабе у него сидит не тот человек. Его штаб испытания не выдержал. Они оказались не в состоянии справиться с такой ситуацией.

Ротман отдал своим людям приказ сдать высоту и отойти назад, тем самым нарушив правила игры, — он не мог не знать, что в настоящем сражении у него бы этого резерва не осталось. Мертвые остаются на поле. «Отводи лошадей! Танки на подходе!» Ротман теперь разыгрывал свой маневр.

Изрыгая огонь, на склон взбирались странные — о двенадцати ногах — «танки» Гельнера. За ними и между ними уже двигалась пехота. Солдаты из первого батальона вошли в раж. Сегодня им наконец-то была дана возможность атаковать по-настоящему. Они наступали вдохновенно, и далеко до них было воякам Ротмана, которые теперь с кислыми минами зарывались по всему фронту в снег и в мерзлую глину. Сегодня первый батальон палил изо всех стволов. Сегодня им не нужно было подбирать пустые гильзы. Сегодня им не надо было экономить на холостых патронах. И поэтому Гельнер бросил в бой всех солдат до последнего.

Ротман, который приказал своему резерву занять позицию на высоте перед вторым и за вторым, то есть последним, противотанковым рвом, теперь злился и приговаривал: «Ну что ж, господин капитан, попробуйте. Вам меня в бараний рог не согнуть!» Он приказал удерживать позицию по центру, а правый фланг немедленно отвести назад. Да, он, майор, был мастер своего дела, а Гельнер — так, подмастерье, и уж, конечно, не гений. У него даже не было карманных часов с хитрым механизмом, посмотрев на которые он мог бы тут же узнать и дату и год. Посредственный офицер с некоторым фронтовым опытом.

Свой фронтовой опыт Гельнер приобрел летом сорок третьего под Орлом. Тем, чем была для меня зимняя битва под Москвой, для капитана полтора года спустя стала битва под Курском и Орлом, которой руководил — разумеется, сидя в Берлине, — сам Гитлер; об этой битве трубил Геббельс, а выиграла ее Красная Армия. Там, под Орлом, в Гельнере что-то надломилось, так же как надломилось в армии фюрера, которая тогда затрещала по всем швам, с той только разницей, что у Гельнера надлом был внутренний и замечал его лишь он сам.

С тех пор Гельнеру стало ясно, что никогда уже он не войдет во вражеский город во главе или хотя бы просто в составе победного шествия. Надо сказать, нажива его беспокоила не слишком — были ведь и здесь свои исключения. Для него дело было скорее в идеале. А его идеал был разрушен.

И вот теперь ему представилась возможность — еще одна возможность! — быть победителем, пусть не в настоящем бою, а на учениях. Он мог еще раз, пусть на учебном полигоне, показать, что значит настоящее наступление. Его солдаты рвались вперед. Такой примерной атаки давно не видели на этом полигоне. Никто уже ничего подобного и не ждал.

В бинокль Гельнер, конечно, узнал Ротмана, восседающего на своей огненной кобылице. Он прикинул, сколько времени понадобится майору, чтобы проскакать те два километра, которые отделяли его от очага боя. Он догадывался, почему Ротман гонит лошадь так, что вестовой едва поспевает за ним.

«Штаб разбит», — пробурчал Гельнер и: «Теперь ты хочешь спасти то, что еще можно спасти. Ты не хочешь признать, что вся твоя выучка пошла псу под хвост. Боишься, что кто-нибудь увидит: все, что мы здесь делаем, — полная бессмыслица. Но я заставлю тебя! Заставлю!..»

Противник оставил высоту. «Ага, ты, значит, идешь ва-банк!» — перевел для себя Гельнер этот маневр. Его «танки» овладели высотой. Над нею взвилась в небо отливающая свинцовым блеском ракета. «Веду по нашим позициям огонь силами гранатометной батареи с применением бронебойных снарядов», — вот что это означало. И все взвивалась, взвивалась в небо одна и та же бледно-голубая звезда. «Выходит, у них еще что-то есть, есть последнее оружие, чтобы отбить атаку».

Но вместе с тем для капитана это было условным сигналом. «Кончай атаку!» — вот что означала ракета. «Вас понял». Следовать приказу майора, дать ему возможность закрепиться по фронту, — ну уж дудки!

«Но ведь это же профанация! — взбунтовалось что-то в Гельнере. — Противник прекращает наступление, потому что так приказывает майор; майор, видите ли, не желает знать, что его бронебойные снаряды — дерьмо. Хотя он-то, конечно, об этом знает, просто не хочет, чтобы солдаты знали!»

Гельнер лихорадочно обдумывал положение. Шесть или восемь гранатометов и по меньшей мере сорок «танков» имеются в наличии; вдобавок к ним он мог бы послать еще десяток. Теперь «противник» оказывал более энергичное сопротивление в центре, а левый фланг его обороны отходил назад. В этом месте можно было бы собрать силы и бросить их по центру. Это бы еще ухудшило положение Ротмана.

У Гельнера, как я уже сказал, лопнула внутри какая-то пружина в том самом сорок третьем. Теперь его так и подмывало ослушаться приказа начальника. В конце концов, это ведь был не прямой приказ, а, скорее, намек. Точной договоренности относительно этой игры, принявшей теперь столь серьезный оборот, между ними не существовало. Гельнер отдал приказ овладеть вторым противотанковым рвом.

— Ты, наверно, думаешь, — сказал Отт, — я, мол, не мог знать о том, что происходило с Гельнером, или с Ротманом, или еще с кем другим?

Да!.. Нельзя увидеть, что у другого человека в голове. Если хочешь сказать, о чем он думает, надо сначала все обмозговать! Иначе ничего не выйдет. И потом, нужно уметь наблюдать, нужно разбираться в людях. И еще, нужно разбираться в том времени и в тех обстоятельствах, в которых человек живет. Так вот, мне думается, что я это умею.

Сказать по правде, тогда я не сразу понял, что творится вокруг меня. Часто, а лучше сказать постоянно, я думал об этом, ломал голову над скрытыми причинами всех этих событий и раздумывал о бессмысленности войны вообще. И я пришел к выводу: что бы человек ни делал, о чем бы он ни думал, все должно исходить из жизненного опыта, который откладывается и перерабатывается в его мозгу. Потом сюда вроде приправы добавляется кое-что от его характера, и вот вам новый взгляд на жизнь, новая установка. Теперь я знаю, что здесь играет роль еще и то положение, которое данный человек занимает в обществе. Но что за общество мы составляли? И какое положение мог занимать в нем офицеришка вроде Ротмана? Про Гельнера уж и говорить нечего! Для наблюдений мне было достаточно моего первого опыта. И вот я начал разгадывать мысли интересующего меня человека, исходя из какого-либо его поступка и учитывая сопутствующие поступку обстоятельства. О чем думал человек, совершая тот или иной поступок? — Отт пожал плечами. — Вот что меня интересовало, однако читать мысли я еще не научился. Когда хочешь постигнуть какое-либо событие во всей его полноте, необходимо пораздумать о причинах, побудивших человека действовать так, а не иначе.