Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 41)

Все были в каком-то угаре. Передо мной ехал верхом Ротман. Он вел в бой свой хорошо обученный полк. Было бы жаль, если бы эта прекрасная, добытая в трудах выучка, вся эта вышколенность ни на что бы не сгодились. Не заключили бы, упаси бог, мира! Вот какие были заботы у Ротмана. Но он напрасно беспокоился. «Мы будем драться до конца!» — выкрикнул в своей последней речи по радио фюрер, прежде чем навсегда схорониться в своем бункере. Какого-то выскочку он произвел в генерал-полковники и назначил его командующим чешской группировкой. Новоиспеченному генералу Чернеру это повышение польстило настолько, что, исполненный глубокой преданности, он поклялся стоять за дело рейха до последнего солдата. И приказ на выступление полка был у Ротмана в кармане.

Из всех солдат нашего полка, отправлявшегося на Фронт, лучше всего устроился я. Сбивать ноги мне не приходилось, я ехал верхом; мне не нужно было толкаться в товарных вагонах, где солдат было напихано как сельдей в бочке, — я состоял при лошадях. Я мог растянуться на мягкой соломе и под убаюкивающий перестук колес через дверной проем любоваться ландшафтами Богемии и Моравии.

Езда была скучная, с частыми длительными остановками. Железнодорожные линии и вокзалы были забиты транспортами и санитарными поездами. Песни, поначалу доносившиеся из вагонов, смолкли. Наш поезд катил на восток, навстречу наступающей весне. По железной дороге нам нужно было ехать до Брюнна[6]. Там располагался формировочный пункт. Мы увидели тяжелые танковые и артиллерийские дивизии. Все они через несколько дней были отправлены на север, к Моравским воротам. День и ночь мы слышали лязг и грохот проходящих мимо тяжелых соединений. Потом картина изменилась. Юнцы со свастикой на нарукавных повязках, с фаустпатронами на плечах, с болтающимися коробками от противогаза. Лица у них такие, будто они хотят выиграть войну сами. Лица немолодых мужчин выражали совсем другое. Фольксштурм! Их семьи тащились по каким-то дорогам, забитым беженцами. Пожилых мужчин и безусых юнцов с отправкой задержали. Здесь же из военнослужащих, причисленных к люфтваффе, танкистов, оставшихся без танков, солдат разбитых частей и даже из иностранцев спешно формировались соединения.

В Брюнн прибыло еще несколько горноегерских полков. Была сформирована целая горнолыжная дивизия. Теперь, куда ни глянь, всюду мелькали иссиня-серые мундиры с дубовым листом и двумя скрещенными лыжами на рукаве. Вскоре отправили и нас. Наша дивизия укрылась в Бескидах.

Мы валили лес, прорубали просеку шириной метров двести и нескончаемой длины. Ни до, ни после этой работы нам не пришлось так попотеть. Мы безжалостно рубили под корень прекрасные ели, укладывали их вдоль просеки с таким расчетом, чтобы макушками и острыми сучьями они были обращены к противнику. За работой я вспоминал наш сожженный лес под Таусом; правда, в сравнении с Бескидами тот лес было бы правильнее назвать перелеском. Куда бы мы ни приходили, лес погибал. Нам было необходимо поле обстрела. Под Москвой у нас поля обстрела было хоть отбавляй, но это не помогло. Теперь мы на сотнях гектаров уничтожали лес, выгоняли из него все живое и устраивались в засаде.

Наш полк занял на просеке позицию длиной в пять километров. Иными словами, мы устроились прочно. Лишь теперь Ротман обнаружил свое истинное лицо. Он все старался держаться поближе к полку. Опасаясь партизан — а они были в этих лесах, — штабы расположились не слишком далеко от переднего края. Ротман избегал штабных дел и, когда только мог, перекладывал их на капитана Гельнера, а сам в урочное и в неурочное время инспектировал боевые позиции. Объехать этот, как он выражался, «участочек» было делом нелегким. Приходилось спускаться и подниматься по сыпучим откосам. Там, где только можно было передвигаться на лошади, да и то, если ее нещадно хлестать — а такую лошадь, как у Ротмана, нахлестывать не было надобности, — мы выбивались из последних сил. Ротман не щадил никого. Ни людей, ни животных. Часто мне казалось, что он вообще ни во что не ставит Герму — это прекрасное создание природы, а уж о людях и говорить нечего. Сам он, видимо, усталости не знал.

Для того чтобы добраться до позиций гранатометной батареи, нам нередко приходилось спускаться в заросшие кустарником овраги, продираться сквозь заросли, приходилось ездить вдоль просеки, и всегда получалось так, что я оказывался на более опасной стороне. В конце концов мне пришлось свыкнуться с тем, что я играю роль мишени.

Нет, капитана Гельнера в обоз не перевели. Наоборот, майор назначил его своим заместителем, хотя и не официальным, но с самыми широкими полномочиями. Такие, как Ротман, мстят по-своему. На полигоне Гельнер усердствовал, пусть-ка теперь покорпит в штабе.

Но Ротман слишком хорошо знал, что на этот раз с собственной инициативой ему выскакивать не к чему. При таких малых масштабах, когда управление боем особой проблемы не представляет, он все дело переложил на Гельнера. Уж русские-то собьют с него гонор, с этого господина капитана! А посему Ротман почел за лучшее держаться поближе к переднему краю и поднимать боевой дух своих солдат — единственное, что Ротману еще оставалось. Штабной офицер, сбежавший из штаба. Мастер, не доверяющий своим подмастерьям и покидающий свою контору для того, чтобы приглядывать в цеху.

Ротман с самого начала говорил, что прорубать в лесу просеку — несусветная глупость. Просека выдает позиции войск и лишает их маневренности, просеку надо защищать, а значит, ставить себя под артиллерийский обстрел противника. Держать оборону на просеке — все равно что обрекать себя на верную гибель. Опасения Ротмана полностью подтвердились. Помнится, я даже немного зауважал его. Хотя и ненавидел по-прежнему из-за Гермы, которую он вконец заездил.

Все произошло так, как предсказывал Ротман. Сначала наши ввязались в перестрелку не то с передовыми частями, не то с разведкой противника — он появился в горной части леса. Потом русские нанесли нам несколько пробных, но весьма ощутимых ударов и вышли к просеке. Всю ночь и весь следующий день они продолжали оказывать на нас давление. Наша линия обороны, обозначенная широкой просекой, систематически прощупывалась. Затем над нами начали кружить разведывательные самолеты, с которыми мы ничего не могли поделать.

И вот однажды утром лес, показалось нам, вздрогнул.

Тяжелая артиллерия русских вела непрерывный огонь по просеке и расположенным за нею позициям. Наши ощетинившиеся сучьями сосновые заграждения превратились в щепки. Стволы взлетали на воздух и, падая, ложились поперек просеки, создавая таким образом отличное прикрытие для наступающих. Деревья толщиной в два обхвата переламывались, словно тростинки. Никакой ураган не мог бы сравниться с этим шквалом огня. Снаряды рвались в кронах деревьев и обрушивали на нас осколки. Однако оставить просеку, уйти из зоны огня мы не могли.

Любое оборонительное сооружение имеет тот недостаток, что оно неподвижно; по нему можно вести прицельный огонь. Тот, кто укрывается за оборонительным сооружением, либо держится вместе с ним, либо погибает. Мы не погибали, нас попросту вгоняло в землю.

Пока шел артобстрел, мы с Ротманом находились на одном из откосов, где было затишье; отсюда мы могли наблюдать чуть ли не за всей оборонительной линией нашего полка. Ротман стоял словно окаменелый. Теперь там, впереди, ничего уже нельзя было сделать. Оставалось только ждать и молиться. Действовать можно было лишь после прекращения огня. Это значило — как можно скорее выдвинуть вперед резервы и поспешить наверх, на помощь тем, кто еще останется в живых. Это мы защищали просеку, а не она нас. Мы жертвовали жизнью, и это только ради того, чтобы удержать в руках вырубленную в лесу полоску. Умопомрачительная стратегия. Ничему мы не научились за шесть лет войны, ровным счетом ничему, разве что «искусству» отступать. В лесу и в горах даже не раздавалось эхо — такой стоял кругом гул. Мы затаились и выжидали. Чем дольше мы ждали, тем очевиднее становилось, что все это уже ни к чему. Противник, видно, и не думал о прекращении огня. Дьявольщина, нельзя ведь часами стоять и не знать, что тебе принесет следующее мгновение!

Наконец Ротман решил проверить, как у него обстоят дела с резервом. На этот раз мы продвигались гораздо медленнее, чем обычно. Казалось, стена огня, дыма, осколков и щепы начала мало-помалу отступать. На самом же деле свистопляска разрывов угрожающе надвигалась. «Они идут на нас! — кричал Ротман. — Вперед! Выдвинуть резервы! Будем контратаковать!» — «Бегство вперед!» — мысленно перевел я, вне себя от ярости. Стремясь уйти от огненного вала, Ротман почел за благо вступить в бой с пехотой противника.

Связных майор отсылал назад, отдавал приказы, теребил своих офицеров, чуть ли не галопом скакал в гору и при этом то и дело нахлестывал Герму. Я старался не отставать от него, по пути порвал о сучья мундир, расцарапал лицо так, что по щеке потекло что-то теплое, но я уже не обращал внимания на такие пустяки. В голове у меня бессмысленно стучало: «Только бы все обошлось! Только бы все обошлось!» Как будто все давно уже не рухнуло.

Мы были почти на самом верху, на одной из плоских вершин. Прямо перед нами встала стена огня, за спиной слышалась отдаленная стрельба пехоты. Но отдельные выстрелы раздавались и совсем рядом. Стена надвигалась на лес. Ротман спешился, его сапоги и брюки были покрыты мыльной пеной лошади. Я выглядел не лучше. С лошадей градом лил пот, они все еще подрагивали от перенесенного напряжения. К животным во мне не было ни сочувствия, ни жалости. Во мне сидел только страх. Лишь бы все обошлось! У Ротмана на душе, наверное, было еще хуже. Но даже сейчас он старался держаться молодцевато. Ротман бросал в бой подходившую пехоту — солдат из первого батальона, гельнеровских героев полигона. Ротман двигался в их рядах одним из первых и, размахивая пистолетом и что-то крича так, что у него вздувались вены, бросался то к одному, то к другому краю этого дьявольского котла. Солдаты следовали за ним. Пригнувшись, они бежала навстречу гибели.