Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 37)

Переделав свои дела в конюшне, я отправился на вещевой склад, чтобы получить рейтузы. Так мне наказал майор: он-де не потерпит меня рядом с собой, если на мне будут простые брюки. Я все понял: человек должен погибать гордо! Ловить на себя пули? Прикрывать его спину? Да, но ни в коем случае не в солдатских брюках. Что ж, пусть меня экипируют как положено, по всем правилам, В последующие дни я все время держался рядом с Ротманом.

Как-то утром мы ехали в хвосте длинной колонны на полигон. На полдороге нам встретились роты третьего батальона. Угрюмые, все в грязи, после бессонной ночи, шли они мимо нас. Они возвращались с ночных учений. Даже шанцевый инструмент, казалось, позвякивал недовольно. Один из унтер-офицеров что-то прокричал. На горизонте появился майор, а раз так, надо затянуть песню. Замерзшие, с воспаленными глазами, они должны петь! Неясное бормотание прокатилось по рядам, волна его взбухла, но тут же опала. «Вы что, не знаете, как поют?» Сейчас ругались уже несколько унтер-офицеров. Офицеры, в основном лейтенанты из молодых, молчали. Им все было безразлично: и проклятия одних и недовольство других. Каждый день их могли отправить на фронт. Все они не были новичками. После почти шести лет войны новичков больше не было вообще. Тот офицер, кто перед предстоящими боями хотел иметь какой-то авторитет у своих солдат — а кто этого не хотел? — старался обращать поменьше внимания на строевые песни и другие мелочи. Лишь унтер-офицеры продолжали покрикивать. По привычке, по злобе или из низкопоклонства перед офицерами. Но и они скоро умерят свой пыл. А кто не перестанет шпынять рядовых, тот, безусловно, болван. Между собой солдаты частенько рассказывали истории, в которых главную роль играл убитый исподтишка солдатский притеснитель. Мы жили в такие время, когда только собственная жизнь обладала известной ценностью. «…бу-у-дем с то-о-бой!» — донеслось до нас, неимоверно растянутое, пропетое безо всякого подъема, сопровождаемое шарканьем размокших кованых ботинок.

Слишком много муштры, подумал я, все мы перемуштрованы. Солдаты знали любой приказ на память, знали, от кого, когда и при каких обстоятельствах этот приказ последовал. Рассудок был отключен, они превратились в машины, привыкшие реагировать на поворот руля. Я знал, что мы в состоянии перенести любые тяготы, если только приказы будут доходить до нас; просто невозможно себе представить, что в какой-то день приказа не последует. Тогда конец, машина выйдет из строя. Даже для офицеров эта муштра не по силам. Все ситуации, которые можно вообразить, испробованы ими на учениях. Наступление, отступление, контратака, перемена позиций — и так до блевотины! Рутина заменила собой дух. Полк исправных подручных смерти. Но не приведи господь, чтобы мастер…

Вскоре выяснилось, что мастер знал своих подручных. И не удивительно, ведь он сам сделал из них то, во что они превратились! Ротману пришло в голову провести генеральную репетицию.

Наша колонна разделилась. Первый батальон свернул в сторону. А мы поскакали дальше, напрямик, к полигону.

Вновь увидев полигон, я с трудом узнал его. Они уже довольно долго разыгрывали там позиционную войну. Нам пришлось преодолевать противотанковый ров. Земля повсюду разрыта: траншеи, ходы сообщения, блиндажи, окопы. Сверху они едва припорошены снежком. На дне долины окопы и ячейки наполнились водой, схваченной сейчас тонким ледком. Весь лес сгорел. Черные, обуглившиеся пни торчали из грязного снега. Черно-белое полотно, навевающее тоску. Потом еще один противотанковый ров. Мы свернули в лесную просеку. Среди черных скелетов деревьев офицеры собрались на совещание. Обсуждали обстановку. Я с лошадьми отошел в сторону, в ложбинку.

Мало-помалу я узнавал эту просеку. Здесь мы однажды были в учебном дозоре. Окруженные глазеющими на нас молодцеватыми юнцами из гитлерюгенда, посетившими полк, мы ползли вдоль просеки. Лес тогда был таким зеленым, а мягкая земля так приятно пахла смолой! Возвращаясь обратно, эти олухи пели. «Да, мы солдаты, — пели они, — мы солдаты и останемся ими», — и все такое.

Сегодня тут стоял едкий запах горелого дерева и приторный дух прелых листьев, едва прикрытых снегом. От такого запаха делается тяжело на душе. А где сейчас они, эти юнцы? Наверняка стоят где-нибудь у зениток, в сваливающихся с головы касках, со старообразными лицами, пугливо прислушиваясь к звуку приближающихся бомбардировщиков. До меня доносились отрывочные слова офицеров: «…наступающие танки…», «…второй батальон…» Это о нас. «…отход с боем…», «…командный пункт…», «…рассыпавшись… заранее подготовленные позиции…»

А в это время второй батальон сосредоточился на полигоне по обе стороны рва. В самом же рву находились солдаты противотанкового дивизиона со своими фаустпатронами и связками гранат. Они старались — по мере возможности — выкопать ниши в крутом скате рва. В своих белых маскхалатах (такие у нас выдавались только бронебойщикам) вид они имели довольно странный. Если вокруг, несмотря на оттепель и западный ветер, снег составлял пусть неравномерное, но все-таки сравнительно цельное покрытие, то во рвах он давно растаял и обнажил красновато-коричневую глину. Ров темной полосой выделялся на фоне полигона. И только наши бронебойщики в своих белых маскхалатах казались светлыми пятнами на рыжих стенах. А впрочем, что им оставалось делать? Позицию нужно держать по крайней мере до нового приказа. Считалось, будто изо рва удобнее всего подбить танк. «Ты ждешь, пока он наполовину не повиснет надо рвом, сам ты в это время в мертвом пространстве. И прежде чем он перевалится вперед, ты его щелкаешь» — это одна из теорий, по которым они действовали.

Но пока что никаких танков не было. Первый батальон, изображавший противника, их не имел. Как я уже говорил, мы были егерским полком. Танков и самоходных орудий нам не полагалось. Зато пулеметами, гранатометами и фаустпатронами мы были вооружены до зубов. Так что пока наши бронебойщики могли только воображать себе свою «дичь».

И покуда они торчали во рву, пачкая белые рукава и штанины глиной и мысленно представляя себе суровую действительность, их, наверное, не раз охватывали сомнения в успехе будущей «охоты». Но к чему размышлять? Сегодня ничего страшного не произойдет. Завтра, пожалуй, тоже. А когда оно дойдет до дела, для серьезных размышлений все равно не будет времени. Лучше не думать. На то существуют другие, а приказ есть приказ.

Размах наших учений увеличивался теперь с каждым днем. Иногда на полигоне оказывался весь полк в полном составе. Под лежачий камень вода не течет, говаривал Ротман, заставляя своих офицеров проводить операции крупного масштаба. Сегодня мы разыгрывали отступление. Из слов наших офицеров я смог сделать некоторые выводы. Первый батальон будет наступать. Далеко впереди можно было увидеть опускающиеся белые ракеты, что означало: у противника есть артиллерия и сейчас он переносит огонь на наши позиции. Второй будет метр за метром отступать, отстреливаясь холостыми патронами и дерясь за каждый клочок земли и каждый окон. Все это под чутким руководством офицеров, которые знали правила игры назубок. Все пойдет как по-писаному, хотя противник использует элементы внезапности. Слишком хорошо изучили мы этот полигон, знали, что скрывается вон за этим холмом и за тем поворотом ручья, насколько велик лес и что в нем есть. Нам знаком здесь каждый камень и любой куст.

Придется оставить передовые позиции. Придется выбраться из этого проклятого грязного рва, находясь при этом все время на одном уровне с танками — согласно приказу. Придется занять заранее подготовленную позицию, оставить батальонный командный пункт и построить где-то новый. Собственно, уже выбрано место, где он будет располагаться, этот новый командный пункт. Придется, придется… В конце концов, это всего лишь учения. Жалко, что мы так извозим свое тряпье. Если дойдет до настоящего дела, все будет по другому. Времена четких и точных операций миновали. Сейчас на передовой только импровизируют. А для этого нужно сражаться сжав зубы, фанатично. Знать бы только, за что и какой в этом смысл. Русские стоят у Одера. Со дня на день там может начаться. И тогда — с нами бог! Большинство из нас испытало этот смерч, сметающий все — противотанковые заграждения, надолбы, рвы, пехоту и фольксштурм; я уже не говорю об их артиллерии, с ней я познакомился близко. Нет, времена героизма на фронте миновали. А какие времена сейчас? Да никакие, все дерьмо. Наступают, потому что так приказано, надеясь при этом на некое чудо; сидят в рыжем окопе, наивно полагая, что белые простыни укроют их от глаз летчиков. Цирк, да и только.

На нашей лесной просеке пульсировала жизнь командного пункта. Появлялись и исчезали связные. Негромко переругивались телефонисты, связисты носились туда-сюда со своими катушками кабеля. На капоте легковушки разложен планшет с картами; масштаб один к десяти тысячам, меньше не нашлось. Вокруг сгрудились офицеры, изучая положение, хотя каждый квадратный метр был им знаком в натуре.

Капитан, командовавший учениями, ругался о чем-то по телефону с боевым резервом. Всеми забытый, я стоял с лошадьми в стороне. Майор, казалось, ни в чем не принимал участия. Он словно ждал чего-то необыкновенного. И ото необыкновенное было уже в пути.