Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 27)
Она думала о всех возможных последствиях предстоящей обороны. Неожиданно неясный шум заставил ее вздрогнуть. Она отчетливо услышала: кто-то шарит рукой по воротам дома. Вот отодвинули щеколду, правда очень тихо, но Ханна уловила щелчок замка.
Женщину охватила дрожь. В доме она одна, а на дворе ночь. Тут в дверь, выходящую во двор, постучали. Стук не смолкал, словно кто-то тихонько ударял в пустой ящик.
Преодолев наконец страх, Ханна вышла в прихожую, выложенную метлахской плиткой. Да-да, иду же!
— Кто там? — крикнула она, протягивая руку к выключателю.
В ответ раздался голос, совсем молодой, шепотом умолявший ее открыть поскорее. Она заторопилась. Царапнула по плитке отворяемая дверь. Женщина различила какую-то тень. У нее подкосились ноги.
— Сынок! — тихонько вскрикнула она. — Мальчик мой!
Ханна втянула солдата в комнату, обняла. Трепетными пальцами ощупала его лицо, маленькое, точно у ребенка.
— Ах, ты вернулся, — шептала она охрипшим от радости голосом, — вернулся ко мне, мальчик мой. Я все время так боялась за тебя. Ты очень долго не писал. Какой ты? Дай хоть взглянуть на тебя, мальчик мой.
Только теперь, плача и смеясь, женщина заметила, что они все еще стоят в темноте — и торопливо опустила штору.
Когда вспыхнула лампочка, она зажмурилась, ослепленная ярким светом и потрясенная увиденным. Перед ней стоял ее сын, бледный, худой, с горящими глазами, не в силах двинуться с места. Грязный мундир серо-голубого цвета болтался на нем как на вешалке.
— Какой ты бледный, — наконец сказала она, — и, конечно, голодный. Садись, садись же, сынок.
Сын, шестнадцатилетний подросток, всего несколько месяцев назад призванный на службу в зенитные войска, часто представлял себе, как все будет, когда он вернется домой: войдет к матери, нежданно-негаданно окажется дома. И вот он дома, но словно бы и не рад этому. Он сидел на стуле вконец обессиленный и не произносил ни слова.
Мать не замечала его растерянности. Она усердно хлопотала по хозяйству, возилась смеясь с горшками и сковородкой, ловко, точно молодая. А он наблюдал за ней как чужой. Тут матери стало не по себе от его безразличия. Продолжая помешивать что-то на плите, она вдруг обернулась.
— Стало быть, они разослали вас по домам? — спросила она.
Сын промолчал. Но мать так долго и пристально смотрела на него, что он наконец покачал головой.
— Нет, — прохрипел он, словно что-то сдавило ему горло.
Женщина опустилась на стул. Она знала законы военного времени.
— А ты… как же ты пришел?
— Что, испугалась? — Он криво усмехнулся, покосившись на мать краешком глаза.
— О господи, — прошептала она, — есть чему испугаться.
Парень уронил голову на стол и закрыл лицо руками. Но тут же поднял глаза.
— Ты не представляешь, что это такое, — сказал он. — Бомбы… Сегодня утром, — запинаясь, продолжал он, — нашу часть перебросили в другое место, к вечеру мы подошли к переправе и вдруг остановились за деревней… Дай мне пить.
Тяжело поднявшись, она подошла к буфету, налила чашку и молча поставила перед ним. Он жадно выпил. Затем, уставившись в чашку, с трудом проговорил:
— Я хотел тебя повидать. Но ты испугалась. Лучше уж мне сейчас уйти.
Мать протестующе замахала руками.
— Вот я и повидал тебя, — продолжал он. — Ничего страшного. Я отстал от своей части, несчастный случай, понимаешь? Отстал. Но я еще могу нагнать ее. Через деревню проезжает много машин, они меня прихватят.
— Замолчи! — крикнула она. — Я не хочу больше слушать!
Он увидел лицо матери таким, каким знавал его еще в детстве. Она, случалось, смотрела на него так, что он не смел ей прекословить.
— Ты останешься! — И после короткой паузы добавила: — Хватит, что погиб твой отец. Тебя я хочу сохранить. Долго ли это протянется…
Мать подошла к сыну.
— Тебя кто-нибудь видел, когда ты шел?
— Никто! — горячо воскликнул он. — Я шел не улицей, а пробрался через Кирхберг в полной тьме.
Бледный, измученный, он вдруг показался матери опять маленьким мальчиком, и, прижав его к себе, она молча теребила его волосы. Она вспоминала, какими мягкими и пушистыми были еще недавно эти волосы, как взлетали при каждом шаге. Теперь же они слиплись от пота и грязи.
Ханна повела сына в его комнату.
Когда она уже сидела у его кровати, взбивая подушки, чтобы мальчику удобнее было лежать, дом сотрясли глухие удары. Застыв от ужаса, она настороженно прислушалась. Нет, ей не показалось.
Стучали во входную дверь, громко, требовательно, совсем не так, как в первый раз.
— Неужели пришла Фридель? Так поздно? — прошептала Ханна. — Ты ее знаешь, девушка с усадьбы Гербера. Она навещает меня каждый день.
Сын, опершись на локти, лежал с искаженным от страха лицом.
— Пойду погляжу, — сказала мать. И, заставив сына снова лечь, велела не шуметь и заперла за собой дверь.
Внизу она открыла дверь и молча стояла, опираясь рукой о косяк. На ступеньках крыльца Ханна увидела двух человек: офицера, очень стройного, в щеголевато сдвинутой набок фуражке, а в некотором отдалении от него солдата с чемоданами.
Офицер медленно поднялся по ступенькам. Явно изумленный появлением женщины, он поклонился, назвал ее сударыней и выразил сожаление по поводу того, что доставляет ей столько хлопот и столь поздний час, но — тут он улыбнулся — это же война. Они расквартированы в ее доме.
Офицер в ее доме, возможно, из той части особого назначения, о которой болтали в деревне, а наверху ее мальчик. Мозг Ханны лихорадочно работал, но она никак не могла найти подходящий повод для отказа. Поэтому, натянуто улыбнувшись, она пропустила офицера с солдатом в дом. И все еще не проронила ни слова.
Офицер принял молчание женщины за смущение. Зажав фуражку под мышкой и стягивая перчатки, он сказал, что их немного — одно небольшое подразделение. Солдаты разместились в соседнем доме довольно неплохо. Они уже столько дней не отдыхали по-человечески. Он мечтает о постели, горячей воде и мыле, об элементарных человеческих условиях, на которые у нее, как он видит — при этих словах офицер, улыбаясь, опять слегка поклонился, — может рассчитывать.
— Входите, — произнесла женщина, приглашая офицера и солдата в комнату, и предложила им сесть. Она просит ее извинить: ей надо ненадолго уйти, кое-что подготовить.
Офицера поразил ее голос — низкий, чуть глуховатый, он волновал его. Усевшись в кресло, он вытянул ноги и, поджав губы, одобрительно кивнул, когда женщина вышла.
— Спички!
Вестовой услужливо вскочил, чтобы подать огня.
Офицер затянулся и едва удостоил солдата кивком. Поднявшись с сигаретой в зубах, он принялся разглядывать книги на полках и развешанные на стенах гравюры. Взял с письменного стола фотографию мужчины в форме лесника. Уголок ее был обвит траурной ленточкой. Офицер легонько присвистнул и поставил фотографию на место. Медленно повернувшись к вестовому, он сказал, что тот ему больше не нужен и может идти. Ему лучше переночевать с остальными. Однако прежде пусть принесет кое-что из машины: сардины, бутылки две вина и кофе. В общем, он сам знает.
Вестовой ухмыльнулся.
Женщина хозяйничала на кухне.
На спинке стула висело полотенце. Когда офицер вошел. Ханна, наклонив голову, наливала в таз горячую воду.
Пусть она бога ради не беспокоится, он протестующе поднял руки, ведь наверняка для него отыщется местечко на чердаке. Он может спать там. Солдаты — народ неприхотливый.
— Нет-нет, — поспешно возразила она. — Солдату положено самое почетное место. Найдется кое-что получше чердака. — Она рассмеялась, глядя ему в лицо, хотя от страха сердце ее готово было выпрыгнуть из груди.
Чуть позднее, когда он умывался на кухне, Ханна накрыла в гостиной маленький столик. Постелила красивую скатерть, достала дорогую посуду (к чему хранить это, если война докатилась до самой деревни) и подала на стол все самое лучшее, что было в доме. Вскоре в дверях показался офицер — посвежевший, сияющий. Он с улыбкой смотрел на Ханну. Столько хлопот из-за какого-то пропыленного солдата! Она передвинула тарелку. Фарфор мелодично зазвенел. Ханна подняла на офицера глаза.
— Вы же гость в моем доме, я хотела бы, чтобы вам здесь нравилось.
Но это великолепно — настоящий праздник, однако почему на столе всего один прибор, неужели она не доставит ему удовольствия и не сядет за стол? Нет, право, без нее он кусочка не съест, и все ее труды пропадут даром!
— Ах, я в таком виде…
Он вежливо запротестовал. Тогда она поставила еще один прибор. И попросила его немного обождать — вот книги, радио. Она быстро переоденется.
Ханна вышла из комнаты и подумала, что, пожалуй, сумеет удержать офицера внизу. У лестницы она остановилась, прижав руку ко рту, ноги ее словно валилось свинцом.
Сын!
Цепляясь за перила, она с трудом поднялась наверх.
Сын с беспокойством прислушивался к тому, что происходит внизу. Мать, присев к нему на край кровати, прошептала с искусно наигранной веселостью, что действительно к ней пришли гости, хоть и поздно уже. Сын ведь знает — на мгновение она задумалась, — знает Гербера и старого Функе. Они хотят повеселиться напоследок. Выставить их негоже. Но надо думать, они пробудут не слишком долго. Во всяком случае, им не к чему знать, что он дома. Так что пусть лежит тихо, а лучше всего надо постараться уснуть. Все в порядке. Она заглянет попозже проведать его. Ободряюще кивнув сыну, мать ушла.