Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 26)
— Сам видишь. — Седоволосый перегнулся через перила, кивнул кому-то и вытер шею.
— Повезло тебе сегодня с погодой.
— Да, уж целую неделю везет.
— При хорошей погоде такая работа в удовольствие. — Пожалуй, что так. Правда, иной раз комары одолевают, сам знаешь, беда с ними.
— Это верно, — согласился Альфред и, помолчав, прибавил: — Уйду я отсюда через месяц.
— Вот как? А куда?
— Еще не решил. Лишь бы подальше. Хочу начать новую жизнь.
Седоволосый прислушался к ритмичной работе мотора и затем сказал:
— Понимаю тебя. Сам хотел уйти далеко-далеко. Но меня засосало.
— Староват уже был для этого, — сказал Альфред.
— Может, и так, — согласился седоволосый.
— Так, — уверенно произнес Альфред. — Безусловно, так. — Он сплюнул в воду. Глаза старика сохраняли спокойствие. Альфред отвернулся и следил за полетом чаек.
— А как же она?
— Чего мне с ней считаться? Она сама никогда ни с кем не считалась.
— Не говори так, — возразил седоволосый. — Твоя мать не всегда была такой. — Он неодобрительно покачал годовой. — Значит, решил уйти?
— Да, — буркнул Альфред. — И как можно скорее.
— Честолюбие заело?
— Мне бы только вырваться из этой затхлой атмосферы, уйти от идиотских сплетен. А другой ее муж, знаешь, он, пожалуй, отвратительнее всего.
Старик молчал, глаза его расширились и внимательно глядели на Альфреда.
— Только я в дверь — она спрашивает, куда я иду, вернусь — осведомляется, где я был, и так каждый раз. Но когда я — всего через несколько дней, — рассказывая что-то, прибавлял: «Ты ведь знаешь, где я был позавчера», то выяснялось, что она об этом понятия не имеет, да и не интересует ее это нисколько, просто спрашивала по привычке! И вот так все в ней держится по привычке.
— Не очень это просто, — сказал седоволосый, — да и не очень легко. Особенно с возрастом.
— А ее вечным брюзжанием я сыт по горло: всем у нас она недовольна. Мне, может, тоже кое-что осточертело.
Но ты знаешь, какие бы нелепые слухи оттуда к нам ни ползли, она верит всему, буквально всему, и при этом торжествующе смотрит на меня. От такой самодовольной пошлости меня тошнит.
— И поэтому ты?..
— А у Бретшнейдера та же песня, — продолжал Альфред, — И его ты знаешь.
Старик молчал.
— Неплохой, в общем, парень, чудак, но попробуй сделай из порося карася. Одно на уме: побольше денег загрести. В глаза: «Прошу покорно, фрау Нейман, о, конечно, господин Гротке», но, только они за порог, он тут же:
«Вот вонючки, ну, мы им закатим счетик».
Старик вытер потрескавшиеся губы и улыбнулся.
— Если ты исправно закончишь свою работенку, то, будь любезен, изобрази умиление на лице и рассыпься в благодарностях за бутылку пива, а не то они мастеру претензии выскажут, а ведь у него клиент всегда прав.
— Раньше ты был другим, — сказал седоволосый.
— Монтеры всюду нужны. Я на любой стройке работать могу.
— Там свои заботы найдутся.
— Да, но какие, — возразил Альфред. — Надеюсь, дельные. Ради которых стоит иной раз целую ночь глаз не сомкнуть. А не пустая болтовня, что яйца-де раньше гроши стоили, а у русских солдат плохие манеры и что наш уполномоченный, если волнуется, путает дательный с винительным.
Седоволосый кивнул и ладонью потер шею. Уставившись в воду, он пробормотал:
— Да, да, да, да. — Потом он замолчал и стал грызть ногти: Альфред знал за ним эту привычку.
— И если на стройке я что-нибудь сделаю не так и мне всыпят как следует, то я по крайней мере буду уверен, что тут все честно, без подвоха. — Альфред перевел дух и взглянул на старика. — В наше время это многого стоит.
Чайки все еще летали в бухте, величественно простирая свои ослепительно-белые крылья над двумя парусными лодками. Ветер крепчал, повеяло прохладой.
— У-ух, — вымолвил седоволосый и принялся крутить скрипучее тормозное колесо; он вращал его все быстрей и быстрей, пальцы напряглись, и жилы вздулись. Рубаха расстегнулась, и воротник сполз набок.
Альфред наблюдал, как у причала засуетились пассажиры, задние напирали, словно здесь предстояла битва за места, водители включили моторы явно раньше времени, и у машин из выхлопного отверстия вырывались голубые облачка. Каждый раз одна и та же картина.
— Напиши-ка мне, как пойдут твои дела, — попросил седоволосый.
— Непременно, — ответил Альфред.
— И если тебе когда-нибудь понадобится совет друга… — Старик издал сухой смешок, глаза его беспокойно забегали.
— Я знаю, — сказал Альфред и обернулся к нему.
— Ну, бывай.
— Я обязательно напишу тебе, — повторил Альфред. И когда их взгляды встретились, добавил: — На самом деле многое выглядело иначе, чем ты думаешь. В сущности, ты мне всегда нравился.
— Да уж ладно.
— Поверь, я тебя не обманываю.
— Верю, верю.
— До свидания, отец, — сказал Альфред и сошел на каменистый берег. Он еще раз обернулся. Фигура старика отчетливо выделялась на фоне ранних сумерек. Кругом пахло дымом и бензином.
— До свидания, — отозвался седоволосый.
Гельмут Заковский.
Приговор.
Несколько лет тому назад в городе А. — районном центре земли Гессен — и далеко за его пределами с особенным нетерпением ожидали суда над некой Ханной Глауда, обвиняемой в убийстве. Интерес к процессу возрос еще больше, когда стало известно, что в связи с ним прокурор города А. — представитель влиятельных кругов общества — подал в отставку. Он отказался от верной и блестящей карьеры и открыл частную контору. Тогда же поговаривали, будто он был в близких отношениях с обвиняемой и оттого не мог выдвинуть против нее обвинения.
Газеты с фотографией обвиняемой раскупались нарасхват, женщина эта, несмотря на свои сорок лет, отличалась своеобразной красотой, а история ее жизни трогала сердца людей.
Правда, человеку несведущему трудно было составить себе о Глауда сколько-нибудь определенное мнение, газеты давали противоречивую картину жизни обвиняемой и ее преступления.
Ближе всех к истине был, по всей вероятности, очерк молодого журналиста, который лично знал бывшего прокурора и которому удалось добиться свидания с подсудимой.
В свое время очерк этот не был опубликован, а потому мы считаем своим долгом предать его ныне гласности.
В последние дни марта 1945 года по улицам гессенской деревушки медленно двигалась автоколонна с притушенными фарами. Позади грузовиков громыхали длинноствольные орудия, из чего явствовало, что это была зенитная часть.
Неподалеку от деревни, возле моста, колонна остановилась. Офицеры и командиры взводов отправились к головной машине на совещание.
Эта остановка дала водителям машин долгожданную возможность поразмяться. Ноги у них затекли, и теперь они вылезли из кабин и, прислонившись к машинам, торопливо курили сигареты, отбрасывая их после нескольких жадных затяжек, и вполголоса переговаривались о том, куда их переводят и как долго вся эта волынка еще протянется — чертовы американцы уже наступают ям на пятки. На скамьях грузовиков скрючились, тесно прижавшись друг к другу, солдаты: кто дремал, а кто и спал, несмотря на ночной холод. Не спал только один. Он не отрывал глаз от прорези в брезенте, не спал потому, что, несмотря на сгустившиеся сумерки, узнал родную деревню.
Когда водитель снова сел за руль и захлопнул дверцу кабины, солдат опустил брезент. Дрожащими пальцами он чиркнул спичкой и поднял ее над головой. Вспыхнув на какой-то миг, язычок пламени выхватил из темноты неясные очертания спящих товарищей. На лице одного из них зияющим провалом чернел широко раскрытый рот. Солдат убедился: все спали.
Моторы взревели, машина за машиной, нащупывая в темноте неяркими лучами деревья вдоль дороги, двинулись в путь. Когда тронулся с места последний грузовик, из него кто-то выпрыгнул.
В деревне этой жила женщина лет за тридцать, вдова лесничего Ханна Глауда. Последние дни ее, как и всех односельчан, не покидала тревога.
Война докатилась и до их деревни, каждую ночь на шоссе ревели моторы отступающих частей. Но внезапно прошел слух, что их деревню, расположенную у моста, будут защищать. Ждут только специальную войсковую часть. Ей-то и поручено подготовить оборону.
В этот вечер Ханна Глауда долго простояла у окна своего дома, в котором жила теперь одна. Над черными зубцами леса она видела последнюю угасающую полоску мутно-зеленоватого неба.