Дитер Нолль – Киппенберг (страница 94)

Например, быть кому-то нужным. Кортнер устраивает Ланквица потому, что удобен, ничего не хочет менять, принимает обстоятельства так, как они есть. И еще потому, что всегда умеет сказать те слова, которые хотел бы услышать шеф.

Ну что ж, он не самый способный… Да и зачем это ему? Если не можешь обогнать соперника, дай ему подножку и к финишу все-таки придешь первым. В студенческие годы, когда на последнем семестре началась борьба за места в Берлине, Кортнер ни секунды не пытался всерьез заполучить вожделенное место у Ланквица. Но он позаботился о том, чтобы и никто другой его не получил. Было три или четыре претендента, все способнее его. Но он подготовился заранее — и очень много узнал о своих соперниках, а ведь это самое главное: знать о людях их подноготную! И свои знания выложил старику. Один был членом партии и чересчур интересовался политикой, что было Ланквицу не по вкусу. Второй, случалось, выпивал лишнюю рюмку и потому не вызывал уважения. Третий питал тайную антипатию к теории неутилитарных исследований, которую Ланквиц проповедует и по сей день. Так в конце концов остался один Кортнер. О Кортнере никто ничего не знал. Он был незаметным, вызывал симпатию своей приветливой улыбочкой, у него еще не было начальственных замашек, да и кислотность была еще не столь повышенная. Кислотность он нажил себе уже в киппенберговскую эру, Киппенберг с самого начала вызывал у него неприязнь.

Кортнер часто думал о Киппенберге с уважением: как тот заарканил ланквицевскую дочку и в роли зятя сделался неуязвимым, и как укрепил свою позицию союзом о Босковом, и как за пределами института позволял приписывать свои успехи старику — это было ловко, ничего не скажешь. Может быть, Кортнер по-своему больше восхищается Киппенбергом, чем эти щенки в новом здании. Но уже несколько лет он ждет случая дать Киппенбергу подножку, чтоб тот наконец шлепнулся! И теперь, кажется, настал его час. Этого счастливчика, конечно, не снять с дистанции, но спесь с него будет сбита. Нимб вокруг него и их машины потускнеет, и вся компания в новом здании будет порядком скомпрометирована, если просто-напросто сбагрить это большое дело наверх, осторожно дав понять, что, несмотря на «Роботрон» и измерительную лабораторию, институт даже близко не может подойти к решению подобной задачи. Тогда высоким инстанциям и в голову не придет их реорганизовывать.

Кортнер обнаруживает шефа в лаборатории и, войдя, застывает у дверей с папкой под мышкой. Он скромно ждет, пока Ланквиц укажет ему на табуретку:

— Присаживайтесь, коллега.

— Спасибо, господин профессор, — и Кортнер садится.

Ланквиц занят экспериментом, то есть делает вид, что занят. Но Кортнера не проведешь, он сразу заметил, что шеф манипулирует с пустыми бюретками на столе для титрования, переставляет что-то для приготовления раствора, наконец, прополаскивает колбу над раковиной, моет руки, тщательно их вытирает и сменяет покрытый пятнами халат на чистый. Словно бы закончив серьезную работу, Ланквиц ведет Кортнера в свой кабинет. Кортнер молча ждет, пока шеф опустится в кресло и предложит ему сесть.

Ланквиц почти справился с собой. Сейчас он спокойно и без спешки обсудит, что можно сделать, чтобы его не задело, как противостоять тем силам, которые грозят разрушить его башню из слоновой кости. Со вчерашнего дня в институте царит необычайное волнение: двери то и дело хлопают, в коридорах быстрые шаги, скрипят полы. На лестничной клетке кто-то нахально и громко свистит. Прежде такого не бывало! Даже хохот раздается. Этого Ланквиц не может вынести. Только достоинство ученого заставляет его сдерживаться.

Кортнер — тонкий психолог, у него нюх на внутренние состояния, он точно знает, какие средства надо использовать. Раздраженного Киппенберга не стоит дразнить, а Ланквица, у которого явно сдали нервы в связи с этой новой работой, нужно попытаться для начала успокоить.

— Моего отдела, — говорит Кортнер, — это пока еще не коснулось. Я рад сообщить вам, господин профессор, что мы по-прежнему целиком и полностью в вашем распоряжении.

Это правильный тон, Ланквиц расслабляется и успокаивается. Приносят кофе, рюмки и бутылку «курвуазье». Коньяк указывает Кортнеру на важность момента, Кортнер понимает, что шеф на него надеется. И он чувствует, что может оправдать эти надежды.

— Все ограничится, — продолжает он осторожно, — по-видимому, тем, что позднее нам придется проделать кое-какие тесты… — и задумчиво, с вопросительной интонацией, — …если вообще будет в этом необходимость. — Он отпивает глоток кофе. — При разработке такого метода нельзя до конца быть уверенными…

Ланквиц знает своего Кортнера и слушает его с доброжелательным вниманием. Теперь он, как и полагается настоящему шефу, готов принять конструктивные предложения. Ланквиц молча разливает коньяк.

— Благодарю, господин профессор, спасибо!

Теперь Кортнер понимает все до конца: шеф ищет выход и не может его найти, потому что опять оказался между двух стульев — с одной стороны, желание заслужить одобрение свыше, с другой — глубоко укоренившееся отвращение к любому риску. Кортнер хорошо знает, в какой переплет можно попасть, оказавшись в такой позиции. Но тут ведь случай довольно ясный. Нужно только суметь соединить совершенно несоединимые вещи. Чтобы шеф и одобрения свыше заслужил, и риска избежал.

Ланквиц поднимает рюмку, Кортнер тоже.

— За удачу, господин профессор! За успешный исход!

— Н-да, — произносит Ланквиц, — к сожалению, мой зять очень торопился и вернется лишь в понедельник. Я не хотел бы тем не менее выпускать из поля зрения ход работы.

— Видите ли, господин профессор, — Кортнер вертит рюмку с коньяком и продолжает так же задумчиво, с вопросительной интонацией, — вы еще в среду распорядились, чтобы после окончания этой экстраординарной работы испытанная структура нашего института… — Он с видимым удовольствием отпивает глоток: — Прекрасный коньяк, господин профессор, очень благотворно действует даже на меня, желудочника!

— Эта структура, — говорит Ланквиц, — соответствует нашему особому статуту. Разрушение ее не будет способствовать плодотворным исследованиям.

— Совершенно с вами согласен, господин профессор, — заверяет Кортнер. — Если я вас правильно понимаю, вы весьма заинтересованы в том, чтобы как можно скорее завершить разработку этого метода.

— В конечном итоге ответственность лежит на мне, — отвечает Ланквиц. — Поэтому я вынужден прислушиваться к мнению разных специалистов. Не могли бы вы ясно и четко проинформировать меня о том, как, на ваш взгляд, продвигается работа?

— В качестве вашего заместителя, — говорит Кортнер, — я разделяю вместе с вами ответственность за институт. Могу ли я говорить совершенно откровенно?

— Я прошу вас об этом, — решительно произносит Ланквиц.

— Я в курсе дела, — говорит Кортнер, — и не пожалел времени на то, чтобы принять участие в рабочем совещании, которое проходило в новом здании. Сегодня рано утром я был в машинном зале. — Кортнер преданно смотрит Ланквицу в глаза. — Трудно сказать, чем кончится это в высшей степени сложное дело. Рабочая группа Киппенберга, несомненно, сильна в научном отношении! Не надо переоценивать трудностей, которые сразу же возникли. Это относится и к некоторым разногласиям по принципиальным вопросам. Споры в таком разнородном коллективе естественны, вряд ли они носят личный характер.

Ланквиц сидит теперь молча, выпрямившись в кресле.

— Нельзя также не учитывать, — продолжает Кортнер, — что они не придерживаются наших проверенных методов исследований. У них возникли уже сомнения в правильности их методики.

— Уточните, пожалуйста! — произносит Ланквиц.

— Например, коллега Киппенберг сказал сегодня утром своим сотрудникам: «Разве мы в состоянии навести мосты, которые свяжут научные исследования с требованиями практической жизни? Оказалось, ни черта мы не в состоянии».

Ланквиц сидит неподвижно.

— Вот они, эти сомнения, господин профессор. Вы же знаете вашего зятя. Это критика, конечно, и в собственный адрес, а не только в адрес самых его способных сотрудников.

Ланквиц все еще сидит не шевелясь.

— Например, в адрес доктора Харры, — продолжает Кортнер, — и грубоватый тон вроде: пыжишься много, а толку чуть — еще ни о чем не говорит, этот способ общения считается у них самым продуктивным.

— Вот как, — произносит Ланквиц бесстрастно, — кто же это сказал?

— Ваш зять доктору Харре, — отвечает Кортнер. — Но я не придавал бы этому особого значения, Ведь ваш зять был очень взволнован, просто вне себя. И я могу ему посочувствовать, господин профессор. Он так мучается с разработкой этого метода, а компьютер в первую же ночь подводит его. А он целиком и полностью положился на «Роботрон»! Харра и Леман просидели всю ночь на ЭВМ, ведь связь химии с математикой — проблема достаточно сложная. И все же, господин профессор, нужно видеть не одни только трудности! По моим ощущениям, ситуация еще не ясная.

— Ощущения ощущениями, — говорит Ланквиц. — Но вы не хуже меня знаете, что они не являются критерием для принятия далеко идущих решений.

— Знаю, знаю, господин профессор, — соглашается Кортнер. — Но я, быть может, даже вопреки разуму настроен оптимистически. Конечно, я оцениваю ситуацию, не чувствуя ответственности за нее. Наверное, я думал бы иначе, если б ощущал на своих плечах груз той непомерной ответственности, который несете вы. Один только вопрос о финансировании. Ведь нам отпускаются средства на определенные цели. И если бы мне пришлось решать вопрос о том, чтобы расходовать государственные деньги не по назначению… При одной этой мысли у меня в глазах темнеет, господин профессор. Я бы не смог. Я бы чувствовал себя одной ногой за решеткой. С законом ведь не шутят! Только человек вашего ранга, господин профессор, может взять на себя такую ответственность. И мне кажется, господин профессор, что тут возникает принципиальный вопрос.