Дитер Нолль – Киппенберг (страница 92)
Дальше уже звучал совершенно бесстрастный голое Лемана:
— Довожу до твоего сведения, что материалы все еще не найдены. Думаю, что они по ошибке попали в какую-нибудь из трехсот папок; поэтому группа будет продолжать поиски. Теперь о нашей программе. Твои предположения оказались верными. Во-первых, Вилли допустил ошибку, когда набивал перфокарты. Я сам должен был догадаться. Кроме того, переключатель стоял не в том положении, так что машина не контролировала данные. И до этого я тоже должен был сам додуматься. Теперь машина работает нормально… Одну минуту…
Воспользовавшись паузой, я успокаивающе кивнул Боскову. Снова раздался голос Лемана:
— Ты еще у телефона? Есть первые результаты счета, все в полном ажуре.
— Ну вот, — произнес я, переводя дыхание, — что и требовалось доказать!
— Да, ты это доказал, — ответил Леман. — Достаточный повод для меня заняться самокритикой, потому что в этом я…
Я перебил его:
— Перестань! Просто вы все переутомились и ничего не соображали.
Но Леман продолжал:
— Если уж я до таких простых вещей не мог…
— Все! Хватит! — крикнул я, перед моими глазами вдруг встало лицо Лемана сегодня утром, когда я на него наорал. — Вот что, Курт! Сегодня утром я был немного не в своей тарелке и несправедлив, особенно по отношению к тебе: не понимаю, как такое могло со мной произойти. Мне это все очень неприятно, извини.
В голосе Лемана сразу же появились знакомые дребезжащие нотки.
— Нет ни малейших оснований считать, что ты был несправедлив. Ты был прав.
— Но я был несдержан, — сказал я.
— И справедливо, — упрямо повторил Леман. — Уже за одно разгильдяйство с материалами…
— Ладно, кончай! — крикнул я. — Прекрасно понимаешь, что все это буря в стакане воды!
— Да, только…
Я повесил трубку.
— Все в порядке, много шуму из ничего. Но с этой нервозностью мы постепенно справимся.
Я посмотрел на часы, пора было трогаться, но Трешке никак не выходил у меня из головы, и я опять вспомнил о том, что со среды меня преследовало. Без всякого перехода я спросил:
— Как там по партийной линии, нет ли какой-нибудь подходящей резолюции о недостаточном использовании ресурсов, например?
— Не прикидывайтесь! — рассердился Босков. — Не может быть, чтобы вы забыли…
— То-то и оно, что забыл! — ответил я. — И самая хорошая память подводит. То есть были какие-то планы относительно кооперации нашей измерительной лаборатории с адской кухней Хадриана… Помните?
— Еще бы не помнить, мой дорогой! — воскликнул Босков. — Много было прекрасных планов, необыкновенно перспективных, необыкновенно… А, да что говорить, все коту под хвост пошло!
— Только без паники, — сказал я. — Неплохо бы вам сегодня вечером поднять на собрании вопрос об этих ящиках в подвале.
— Возмутительная халатность, — сказал Босков, — этот вопрос у нас уже стоит на повестке дня, можете быть спокойны.
Я попрощался. Босков, как обычно, крепко стиснул мою руку и пожелал счастливого пути. Я забежал к себе в кабинет, забрал портфель с бумагами, дорожную сумку, пальто и направился к выходу. Но в вестибюле вдруг остановился. Я не мог уехать в Тюрингию, не попрощавшись с шефом.
Недолго думая, я бросил пальто и сумку в кресло и с портфелем в руке побежал в старое здание по лестнице, по обыкновению перешагивая через две-три ступеньки.
Когда я вошел в секретариат, фрейлейн Зелигер и не подумала перестать тарахтеть на машинке.
— Мне нужно к шефу, — сказал я.
— Господин профессор просил его ни в коем случае не беспокоить, — последовал ответ, другого я и не ожидал.
— Дорогая Анни, — произнес я с такой изысканной вежливостью, что она, открывши рот, уставилась на меня, — скажите, кто во всей Германской Демократической Республике вдруг станет просить, чтобы его беспокоили во время работы? Короче, доложите обо мне прямо сейчас! — заключил я чуть ли не с нежностью в голосе и взялся за ручку двери.
— Да я же звоню! — закричала она. Потом произнесла обиженно: — Господин профессор просит войти!
Я прошел сквозь двойные двери, обитые дерматином. Ланквиц неподвижно стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел во двор. Несколько секунд прошло после моего приветствия, прежде чем он обернулся. Вид у него был скверный. Что на него так подействовало, отчего у него такое выражение лица — я был слишком поглощен собою, чтобы задумываться надо всем этим. Конечно, ему недостает Шарлотты, он немного расклеился; только это и пришло мне тогда в голову.
Сегодня я понимаю, что мог бы найти подход к Ланквицу. Но для этого с самого начала я должен был достаточно критически отнестись к его стилю жизни, среде, происхождению. Мне с Шарлоттой нужно было жить своей собственной жизнью, и для Ланквица эта жизнь была бы чем-то хоть и чужим, но заслуживающим уважения. И тогда он, возможно, допустил бы меня к себе, отнесся ко мне с симпатией и доверием, как это и произошло впоследствии. Но я, хоть и приспособился к их высококультурному дому, все же для Ланквица был по-прежнему ни то ни се: как зять — чужак, выскочка, как ученый — не оправдавший надежд ученик.
В ту пятницу я ни о чем не спросил Ланквица, не проявил никакого участия, не поинтересовался, что его мучает. Я так тогда и не узнал, что накануне ночью он прочитал материалы конференции работников высшей школы и его охватила паника. Ни о чем не подозревая, я освобождал поле деятельности для Кортнера. Если бы я нашел для Ланквица хоть несколько добрых слов, то, возможно, они, а не нашептывания Кортнера заполнили бы его душевную пустоту.
— Коротко! Чтобы ты был в курсе, — сказал я, — я еду в Тюрингию, вернусь самое позднее в понедельник утром. Если возникнут какие-нибудь вопросы, обратись, пожалуйста, к Боскову. Вот, собственно, и все.
Ланквиц молча кивнул. Он стоял передо мной сгорбленный, маленький, седой. Лишь когда я подошел к нему, чтобы подать на прощанье руку, он выпрямился и произнес:
— Может быть, ты расскажешь мне в двух словах, как идет работа?
И я снова допустил ошибку, ничего не сказав о наших трудностях.
— Спасибо, все идет как надо.
— Счастливого пути, — сказал Ланквиц.
В приемной я задержался.
— Один вопрос, — произнес я очень мягко, чтобы сразу же не напугать Анни. — Вы не знаете, что стало с корреспонденцией кортнеровского предшественника?
— Но… но… — забормотала она, — ведь органы тогда все конфисковали!
— Вот видите, надо все предусмотреть, чтоб потом не погореть. Я с первого дня копию каждой бумаги, адресованной этому бандиту, направлял Ланквицу. Копии-то, наверное, сохранились?
— Но… ведь уже пять лет прошло, — произнесла она с испугом.
— Главное, спокойствие! — сказал я. — У вас ведь сегодня вечером собрание. А поскольку вы преданы Боскову не меньше, чем господину профессору, я бы на вашем месте не пожалел усилий…
— Но у меня сегодня столько работы…
— Это просто совет, — объяснил я. — Но будь я на вашем месте, мне было бы приятно доставить радость Боскову! Ради этого я бы отложил свою работу и усердно поискал в этих копиях, нет ли там чего-нибудь связанного с промышленной автоматикой и измерительной техникой. А это в свою очередь помогло бы вам отыскать материалы, касающиеся пресловутых ящиков в подвале.
Она с открытым ртом смотрела на меня.
— И еще один совет, — сказал я. — Если до сегодняшнего вечера вы сохраните все это в тайне, ничего никому не скажете, и коллеге Кортнеру тоже, а вечером сообщите вашему партийному секретарю, что находится в этих ящиках, тогда, Анни, вы просто не представляете, как вас зауважает Босков!
— Как будто я не умею держать язык за зубами! — Она была явно обезоружена. — Ладно, сейчас буду искать!
Я кивнул. Теперь мне в самом деле надо было торопиться. Проходя через вестибюль, я увидел, как Шнайдер, одарив на прощание фрау Дитрих своей ослепительной голливудской улыбкой, помчался по лестнице в новое здание. Уже в пальто, с портфелем под мышкой, я решил, что неплохо бы перекинуться с фрау Дитрих несколькими словами по поводу отзыва.
Фрау Дитрих что-то очень развеселило: улыбка так потом и оставалась на ее лице во все время нашего разговора.
— Коллега Шнайдер не рассказал вам для разнообразия приличный анекдот? — спросил я.
— Слышали, — еще шире улыбнулась она, — он хочет отрастить себе волосы и сейчас доказывал, что длинные волосы — признак незаурядности. Дошла до вас та история?
— Дошла, — кивнул я, оставаясь, однако, серьезным, потому что во мне неожиданно поднялся целый рой мыслей. — Мы только недавно говорили с Босковом, что даже в институтских сплетнях можно отыскать крупицу истины. И меня очень интересует… — Очевидно, при этих словах я так посмотрел на нее, что всякая веселость исчезла с ее лица.
— Ну и в какой сплетне вы хотите отыскать крупицу истины с моей помощью? — спросила она.
— Речь идет не об обычной болтовне, — произнес я. — Помните в начале недели разговор в столовой? Мне Босков рассказывал, как вы схлестнулись с Кортнером.
Она улыбнулась.
— Говорите, в чем дело.
— Можно говорить откровенно? — спросил я.
Она кивнула.
— Я знаю, вы слов на ветер не бросаете, — начал я, — но вы сказали как-то, что у вас всегда найдется место для дочери Кортнера, а если говорить всерьез, можно было бы поймать вас на слове?