Дитер Нолль – Киппенберг (страница 91)
— Стоп, — сказал я. — Помолчи-ка, Вилли! — Неправильно
— Ты имеешь в виду…
— Ничего я не имею в виду. Кто набивал числа для вашего пробного счета?
— Я, — ответил Мерк.
— И после этого спокойно заснул на стуле?
— Но ведь все остальное — чистая рутина, — почти крикнул Мерк.
— Да, если ты не дрых, уже когда набивал, — заметил я. — И что значит рутина, описания-то нет?
Молчание. Я понял, что до Мерка дошло.
— А где тебя можно найти? — спросил он наконец.
— У Боскова. Я к вам попозже загляну.
— Через четверть часа, — закричал Мерк. — Нет, через десять минут! — И бросил трубку.
— Ложная тревога? — спросил Босков.
— Похоже на то, — ответил я.
Босков кивнул облегченно. И неожиданно объявил:
— Сегодня вечером собираю партийную группу. С этой нездоровой суетой надо кончать.
Он испытующе посмотрел на меня, но ничего больше не сказал, только протянул через стол бумаги, нужные мне для Тюрингии. Все было обговорено. Я поднялся.
— А как поживает дегенхардовское потомство? — спросил я.
— Как у Христа за пазухой, — ответил Босков. И снова я поймал на себе его испытующий взгляд. — Ладно, — произнес он, — присядьте еще на минутку!
Я послушно сел, ожидая, что за этим последует.
— Дело такое… — начал Босков. — Я вынужден буду сегодня вечером Анни высказать… С людьми порой бывает дьявольски трудно! Эти проклятые сплетни…
— Никогда меня не интересовали, — вставил я холодно.
— Ну, конечно, вы выше этого, — разозлился Босков. — Но человек зависит от мнения других людей, хочет он этого или нет! А Анни распространяет не факты, а сплетни, и каждый толкует их по-своему… Н-да, — вздохнул он озабоченно, — случалось, из-за такой вот болтовни люди в петлю лезли!
— Ну я-то, во всяком случае, в петлю не полезу, — сказал я.
— Мне кажется, вы уж слишком возвысили себя над мнением окружающих, — сказал Босков. — Помните, несколько лет назад… Кто знает, если б вы тогда снизошли до того, чтобы обратить внимание на сплетню, которая о вас ходила, ну будто бы ваш брак совершенно распался, то, может, с вашим ощущением штиля пришли ко мне чуть раньше. Да и само это ощущение, разве оно не доказывает, что даже в такой болтовне есть крупица истины?
Я улыбнулся.
— Теперь мне ничего не остается, как спросить, где я должен на сей раз искать эту крупицу, в какой сплетне?
— Нигде, — ответил Босков. — Ее просто нет. А вахтера я отчитаю, ведь это он, ну что ты будешь делать, всем растрезвонил, кто вчера и позавчера сидел у вас в машине. Да и с Анни нужно поговорить начистоту. Очень похоже, что история, которую все сейчас пересказывают, плод ее фантазии.
— Что за история? Не томите уж, — сказал я.
— Не успела ваша жена уехать в Москву, как вы с товарищ Дегенхард…
— И что, — спросил я, — что я с фрау Дегенхард?
— Ну это… это просто, — Босков заволновался, — ну, вы понимаете, что имеется в виду, господи, да перестаньте разыгрывать из себя…
— Ах, вот оно что! Я с ней спал, это вы имеете в виду? — Удивительно, в том, что говорил Босков, я не находил сейчас ничего смешного. — Странно, — произнес я серьезно, и от Боскова не ускользнуло мое состояние, — всего лишь год назад подобный слух показался бы мне просто смехотворным, чуть ли не унижающим меня. А ведь фрау Дегенхард умная и привлекательная женщина. Раньше я этого не замечал, наверно, и в самом деле слишком высоко заносился. Это никак не связано с поездкой моей жены, — продолжал я деловым тоном. — Тут замешаны другие… скажем, импульсы. А слух этот я совсем не считаю абсурдным и, представьте, ставлю это себе в заслугу, простите, Босков, если вы сейчас меня не понимаете.
Босков молчал. Он, видимо, обдумывал мои слова. Я охотно помог бы ему, у меня ведь много накопилось в душе, хотелось задержаться, выговориться, как в прежние времена. Но момент для этого сейчас был неподходящий. Я поднялся. С машины так до сих пор и не позвонили. Не забыл ли я еще чего-нибудь?
— А кто такая подружка Вильде? — вдруг спросил я.
— Та смазливенькая лаборантка из отдела апробации, — ответил Босков. Он покачал головой. — Помните, все тогда смеялись, что такой великан выбрал как раз самую маленькую и изящную… И эти неприятности с Кортнером. Какие он устраивал сцены, когда она отпрашивалась немного раньше с работы на курсы стенографии и машинописи.
— А она имеет доступ к закрытым материалам? — спросил я.
— Вряд ли, — ответил Босков, — но раз этот вопрос у вас возник… Ладно, выясню у товарищ Дитрих.
Я собрался уходить. Босков сказал:
— Сегодня вечером, на собрании… Ну да ладно. — И он снова бросил на меня испытующий взгляд, но на сей раз решился заговорить. — В последние дни, — сказал он, — это стало для меня совершенно очевидным. Дело в том, что сегодня вечером вы должны были быть с нами.
Это прозвучало неожиданно. За последние годы Босков впервые намекал мне так прямо. Он просто перешел в атаку. Я очень спешил. У меня на самом деле не было времени, но я все-таки опять сел.
— Вы, пожалуй, правы. Тогда, на рабфаке, я ведь вам рассказывал, отец мне прожужжал все уши: политическая активность — это хорошо, но маленький человек не должен связывать себя ни с какой партией, иначе ему придется расплачиваться за грехи сильных мира сего. Я, конечно, давно так не думаю! Просто упустил когда-то момент. Уж если на то пошло, я давно чувствую свою принадлежность!
— Это, конечно, весьма похвально, — заметил Босков, — значит, чувствуете свою принадлежность, а на самом дело почему не принадлежите?
Еще недавно меня возмутил бы подобный вопрос. Сейчас стремление разобраться в своих поступках, проклятое чувство разочарования чуть было снова мною не овладели. Теперь мне, как правило, не удавалось справляться с такими состояниями без некоторой внутренней ломки. Бояться этого или желать, я не знал. Но в ближайшие недели я нужен был себе таким, каков я есть.
— В науке, — сказал я, человек может идти своей дорогой и без партийного билета. Но и это для меня сегодня не причина. Есть только один реальный аргумент.
— Надо еще посмотреть, что это за аргумент, — заметил Босков.
— А может, общество для меня — только волна, которая выносит наверх, — сказал я, — а вы и все остальные — лишь статисты в моей карьере.
— Кто это говорит? — спросил Босков.
— Не имеет значения. Весьма вероятно, что это на самом деле так, если иметь в виду бешеное честолюбие, которое двигало мною в юности… Во всяком случае, я так сразу не могу разобраться! Но если бы в этих словах не было доли истины, они бы не задели меня позавчера вечером.
— Позавчера вечером, — повторил Босков. — Ну да, все сходится. Что ж, возможно, доля истины в них и есть, да наверняка есть, раз сами считаете их справедливыми. Но в тот момент, когда вы над всем этим задумались, ваш аргумент перестал существовать, потому что люди, которых это действительно касается, обычно не задумываются над такими вещами. Они, как правило, абсолютно убеждены в том, что общество должно выносить их наверх и что другие должны оставаться статистами.
— Если бы заявление в партию, — продолжал я невозмутимо, — я подал, когда возглавил рабочую группу, то сегодня не мог бы разобраться в том, что и без того трудно понять: в какой мере меня волновало дело, а в какой мере драгоценное «я». — И прибавил подчеркнуто сухо: — Если что и вызывает недоверие к партии кое у кого, а вы из тех людей, у которых не должно быть на этот счет иллюзий, это то, что целый ряд должностей предполагает обязательное членство в партии. Ведь это не может не приводить в ваши ряды людей, которые более или менее равнодушны к делу, но у которых есть вполне естественное желание в рамках своих способностей использовать любую возможность для продвижения.
— Допустим! — сказал Босков. Видно было, что он воспринял мои слова как вызов. Его руки уже не лежали спокойно на животе, он выпрямился и, подавшись вперед, хлопнул ладонью по столу. — Отвечу вам, мой дорогой, коротко и ясно. Если бы ваша должность предполагала членство в партии, я бы давно уже от вас потребовал той активности, которую вы сейчас проявляете и которой мне пришлось ждать слишком долго, а партийная группа за вас, безусловно, взялась бы как следует. — Он вытер платком лысину и произнес спокойно, но с металлом в голосе: — Вы еще говорили о недоверии кое у кого; без сомнения, в республике есть граждане, от которых нельзя так просто отделаться, ведь иметь дело с людьми дьявольски трудно… Ну, есть у нас в стране эти
— Согласен, — ответил я и поднялся, на этот раз окончательно.
Но тут раздался телефонный звонок. Машина! Я выхватил у Боскова из-под носа трубку и не успел назвать себя, как Мерк уже завопил:
— Курт хочет с тобой говорить! Слушай, сегодня ночью мы все просто рехнулись. Но бывает, ничего не попишешь! Всякий ошибается!