Дитер Нолль – Киппенберг (страница 81)

Удивительные превращения происходили с Хадрианом. Утром он то и дело заразительно зевал. Но днем, когда все мы уже выдохлись и явно нуждались в передышке, Хадриан наконец по-настоящему проснулся и зевать перестал совершенно. Он стоял у доски, лицо и руки у него были выпачканы мелом, серый халат болтался, как на вешалке, и окутывавший его сигаретный дым смешивался с голубыми облаками, поднимавшимися от «гаваны», которую курил Харра.

— Тут вот что еще, — снова и снова повторял Хадриан. — Вы, пожалуй, правы, Харра… Надо думать, как-то это можно сделать. Должен быть какой-то способ…

— Довожу до общего сведения, — продребезжал Леман, — что я отправляюсь в столовую обедать!

— Весь процесс, — гремел Харра, — в принципе можно рассчитать, и отнюдь не только для частных случаев. Это, Леман, устаревшая точка зрения. Это известно сейчас любому школьнику! А теперь предлагаю устроить получасовой перерыв. Есть возражения? Единогласно. Ты что-то хочешь сказать, Хадриан?

— У меня такое ощущение, — проговорил Хадриан, — что мы где-то совсем близко. Я думаю, что при неких идеальных условиях возможно как-то…

Но последние его слова расслышать было невозможно, потому что в этот момент Вильде с шумом распахнул дверь. Он хотел о чем-то спросить Лемана, но столкнулся с ним уже на пороге конференц-зала, потому что тот направлялся в столовую. Передохнуть и поесть хотелось не только Леману: конференц-зал быстро пустел.

Я еще раз повторил про себя слова Хадриана об идеальных условиях, и тут меня словно осенило: наконец-то! По-видимому, и Хадриан был близок к разгадке. Я решил сейчас же в столовой поговорить с ним и Юнгманом.

Я быстро направился в вестибюль, но тут же угодил в лапы Кортнеру. Уж не поджидал ли он меня? Разговаривая со мной, он задирал голову, и я смотрел сверху на его казавшуюся треугольной физиономию.

— Я не понадоблюсь тебе после перерыва? — спросил он. Улыбка никак не соответствовала его кислому взгляду и поджатым губам. — У тебя, Киппенберг, будут сегодня какие-нибудь вопросы, связанные с отделом апробации?

В его тоне, кроме обычного подобострастия, слышались какое-то новые нотки. Этот человек во всех своих проявлениях вызывал у меня отвращение. Но я взял себя в руки.

— Если ты нам понадобишься, — сказал я, — я своевременно дам тебе об этом знать. Но ты у нас всегда желанный гость.

— Знаю, знаю, — ответил Кортнер.

Я кивнул ему:

— Мы завтра обязательно переговорим, — и устремился к двери с надписью «М».

Кортнер, чуть поколебавшись, последовал за мной и пристроился рядом перед белой кафельной стенкой. Медленно расстегиваясь, он заявил:

— Хоть я у вас и желанный гость, ты можешь и впредь сотрудничать с фрау Дитрих. Я вполне понимаю, что вам хочется с ней работать. — И он засмеялся отрывистым, словно кашель, смешком. — «Дело житейское…

Я молчал.

— Я бы тоже, — продолжал Кортнер, — охотнее имел дело с Дитрих, чем, скажем, с Харрой. — И опять этот кашляющий смешок.

— Или с Вильде, к примеру! — бросил я сухо.

Кортнер тут же отреагировал. В его голосе чувствовалась нервная дрожь.

— Не институтское руководство принимало этого Вильде на работу! И пусть он сует нос только в дела твоего отдела!

Ну и ну, подумал я, храбрый Кортнер — это уж что-то совсем новенькое! Я знал его только угодливым. Конечно, ему пришлось кое-что проглотить, и его раздраженное состояние было понятно. Я отвернулся, повесил на крючок пиджак, снял часы и закатал рукава до локтей. Когда я с излишней тщательностью, которая сохранилась у меня со времени моих занятий патанатомией, намылил руки чуть не до локтей и принялся их тереть, в облицованном кафелем помещении гулко, как эхо, прозвучал голос Кортнера:

— Какое Вильде дело до ящиков в нашем подвале? Вчера coram publico[2] он зашел слишком далеко! Пусть о ваших делах заботится, скажи ему!

— Это мало что даст, — спокойно ответил я.

Кортнер подошел к умывальнику и, застегивая штаны, несколько раз комично вильнул задом. Опять своим иезуитским тоном, приторно дружеским и одновременно угрожающим — этот тон и заставил меня насторожиться, — он проговорил:

— Интересно, до чего бы мы докатились, если бы каждый говорил вслух все, что думает?

Я вытер руки.

— Разве я, к примеру, — продолжал Кортнер, — все говорю, что думаю о твоем рвении, о твоем показном идеализме? — Он рыгнул и, прикрыв рот тыльной стороной руки, произнес: — Пардон! — Он спросил: — Но тебе ведь на это наплевать, верно?

— Совершенно наплевать, — ответил я, отвернувшись от него и надевая пиджак.

— Но другим, — продолжал Кортнер, — не думаю, чтоб было наплевать, если б они узнали, почему им приходится сейчас вкалывать по-ударному день и ночь.

Я неторопливо повернулся к Кортнеру.

— Договаривай, договаривай, — сказал я совершенно спокойно. — Я, кажется, начинаю тебя понимать.

Кортнер продолжал дружеским тоном, улыбаясь:

— Если б они знали, почему эта работа два года пролежала в твоем сейфе! — И с приветливой усмешкой: — Если бы они знали, почему ты теперь так спешишь! Господи, какими бы они себя почувствовали дураками!

Тонкий слой грима стерся, академическая позолота слетела. Я замахнулся, еще немного, и я бы в самом деле ударил.

— Осторожно! — пробормотал Кортнер, отступая назад, бледный от испуга. Он опять рыгнул, опять, прикрывшись рукой, сказал: — Пардон! — и, отойдя на безопасное расстояние, сказал: — У нас у всех рыльце в пушку! Да иначе и быть не может!

Не сказав ни слова, я вышел и, разъяренный, направился прямо к лестнице; я шел к Боскову. Господин Кортнер явно заблуждается! Тому, кто шантажом пытается загнать меня в угол и саботирует распоряжения шефа, в нашем институте не жить! Я был абсолютно уверен, что и Босков думает так же.

На середине лестницы я остановился. Боскова же нет сейчас в кабинете, он в столовой! Эта мысль помогла мне снова взять себя в руки.

Босков…

Чтобы не дать Кортнеру приобрести надо мной тайную власть, я должен был сейчас рассказать Боскову все начистоту. О своей сделке. Об обмане, который столько длился, и вообще обо всей этой нечестной игре.

Босков сразу даже не сумеет во всем разобраться, для этого он слишком порядочен. Но так как с понедельника он уже несколько раз натыкался на явные несообразности, то быстро все поймет. Ему станет ясно, что в течение двух лет я действовал за его спиной, ясно, каким мошенническим путем я добился вчера полномочий, какую провернул скверную махинацию. И как все это отразилось на деле. На нашем общем деле? Но ни о каком общем деле тогда уже не будет и речи.

Все мои действия, моя борьба за новый метод предстанут перед Босковом в совершенно ином свете. Молодой торгуется со старым, чтобы втихаря замазать скверную историю. В этом клане все одной веревочкой связаны.

И никогда Босков не поверит, что во мне могло проснуться нечто иное: желание делать теперь все по-другому, лучше, потребность избавиться с помощью активного действия от опустошенности, пресыщенности и бессмысленности существования, — и никогда в жизни не заслужить мне больше его доверия.

Вчера, в кабинете у шефа, еще была возможность сказать правду. Но я не использовал этот шанс. Из деликатности хотел поберечь отца Шарлотты. Нет, дело было не только в деликатности. Важнее истины была для меня моя дешевая победа и желание доказать Боскову, что тактическими ходами можно достичь большего, чем с помощью твердых принципов. А теперь мне не оставалось ничего другого, кроме как по-прежнему молчать. Потому что говорить было уже слишком поздно. Бывает ведь, что человек упускает момент, когда надо спрыгнуть. И тогда становится совсем другим, чем ему хотелось.

Если я сейчас все выложу Боскову, то это будет выглядеть так, словно я раскрываю карты только затем, чтобы избежать нажима со стороны Кортнера и вытащить голову из петли. То есть саморазоблачение как новый тактический ход. Но ничто так не претило Боскову, как подобное лавирование. Я должен был прийти к нему по доброй воле. Ведь я так себе и представлял: когда все будет уже сделано и я приду не с пустыми руками, немного горькой правды — это как острая приправа к большому успеху. Теперь я уже слишком сильно увяз. Рыльце здорово в пушку.

Я все еще стоял на лестнице. И невольно представлял себе, что произойдет, если Босков сейчас узнает всю подноготную. Он не побагровеет, как обычно, а, наоборот, побледнеет. И его уже не сдержать. Конец добродушию, забыт девиз: нужно уметь человека понять. И ничего не значит, что он заплыл жиром в этом болоте, в конце концов, он просто ждал. Ждал такого случая, как этот. Он соберет партийную группу, и обсуждать они будут не только непорядки, которые вскрыл Вильде. Мне просто повезет, если не будет произнесено слово «саботаж». Все, чего Киппенбергу до сего момента разными уловками удавалось избежать, обрушится на институт, как извержение вулкана: Босков выступит против всего клана, против кортнеровской клики, против Киппенберга. К черту самообман: я в конечном счете тоже из их компании. И уже давно. Возможно, я искал путь к Боскову, но я его не нашел. Этим путем я сюда пришел, в мятых штанах, в ботинках, разъеденных кислотой, бывший рабочий химического завода; но я принялся искать уголок, где еще сохранились культурные традиции, где можно было бы приятно просуществовать. Я прижился в высококультурном ланквицевском доме, и трижды справедливы слова, сказанные накануне вечером: я забыл, откуда пришел. Но тут не одна забывчивость; и сейчас мне ясно, почему тогдашний Киппенберг так боялся вопроса, который его мучил: откуда у этой молоденькой девчонки брались силы жить в постоянном конфликте и искать собственных путей. И Босков со своими товарищами будет искать новых путей и найдет их; и не станут они больше проявлять деликатность к ланквицевской чувствительности, кортнеровским желудочным коликам и киппенберговской тактике лавирования. Чем это кончится, известно заранее. Ланквиц кинется к своим покровителям, а Босков позаботится о том, чтобы раскрыть глаза замминистру, и тот увидит вещи такими, какие они на самом деле, а не как он до сих пор их себе представлял благодаря киппенберговским уловкам. Развязка наступит быстро. Кортнер со своей отрыжкой очутится в фармацевтическом училище и пробормочет: так всегда бывает! Ланквиц вспомнит о перенесенном инфаркте, и с честолюбивым желанием быть не только крупным экспериментатором, который еще многому может научить молодежь, но и представительствовать в качестве директора института, будет покончено.