Дитер Нолль – Киппенберг (страница 83)
А как же тогда с производительной силой науки?
Однако к черту это самоуничижение! Босков — он как раз пришел и сел рядом со мной, — возможно, был и прав, когда говорил, что мы слишком углубились в разработку основ. Однако, так сказать, между делом, с помощью патентов и различных рационализаторских предложений, мы не только наполняли собственные карманы премиями, но и экономили значительные средства для народного хозяйства. Сейчас речь шла не об этом. Меня интересовало мое собственное «я». И мерилом этого «я» был вон тот рано постаревший человек, который не сомневался, что сможет сделать такую хитрую вещь, как циркулярный насос, а это значило, что он его и впрямь сделает. Когда Юнгман говорил о коэффициенте сжимаемости, о предельно допустимом падении давления, Трешке понимающе кивал головой, в марках стали он и вправду разбирался до тонкостей: «Сюда подойдет X10CrNiTi18-9». Я смотрел теперь на этого человека совершенно другими глазами. Чего не сделает Трешке, нам не сделает никто другой, бросил я недавно просто так. Только теперь я по-настоящему понял, что без него ничего не будет, не может быть никакого большого дела, никакой сенсации, никакого примиряющего меня с самим собой поступка, нет, ничего не выйдет без рук Трешке и без его станков. И в ушах моих невольно зазвучали слова доктора Папста, и смысл их наконец до меня дошел, я понял, что он имел в виду, когда говорил о пафосе борьбы за выполнение плана, и я снова вспомнил, кто создает ценности, среди которых я так удобно себя чувствовал. Вас я не имею в виду, сказал мне доктор Папст. Он ошибся тогда, а фрау Дегенхард прошлой ночью говорила правду: я забыл, откуда пришел.
Но сейчас я помнил это твердо и был уверен, что больше не позабуду.
После обеда общий разговор распался, образовались отдельные группы, и я тратил все силы на то, чтобы следить одновременно за всеми дискуссиями и координировать их. К тому же без конца кто-то из сотрудников выходил, кто-то входил. Лемана вызвали в машинный зал. Мерк был занят экономическим анализом. Кстати, Вильде, как только распался общий порядок, набросился на меня, словно коршун, и совершенно напрасно стал упрекать в том, что за последние годы я преступно запустил наши мастерские.
— Только без паники! Вы же знаете, что ни одной штатной единицы не было. И должен заметить, развивая ваш вчерашний образ, что голова без туловища не станет работать эффективнее, если к ней приделать еще два пальца.
— Да Трешке справится, — сказал Босков.
Вильде упорствовал:
— Но он сорвет нам все сроки. В субботу, самое позднее в воскресенье, напечатают временные диаграммы. И если работа не будет протекать строго по сетевому графику…
— Строго все равно не получится, — возразил я.
Босков поддержал меня:
— Нам придется как можно интенсивное использовать буферное время.
Шнайдер соскочил с кафедры и отпихнул Вильде в сторону:
— Послушайте, как вы собираетесь решать проблему сырья? Мы ведь еще не знаем даже…
— Ну это пока не ваша забота, — отпарировал я. — Продолжайте себе спокойненько работать с теми же дешевыми производными фенола, что и два года назад.
— Но простите, доктор Киппенберг, — снова вмешался Вильде, — проблема сырья в связи с задержкой поставок из-за возможных изменений в плане имеет первостепенное значение для всей работы и должна быть решена в самое ближайшее…
— Да я уже надавил, где следует, — сказал Босков, который в этой неразберихе невозмутимо диктовал фрау Дегенхард какое-то длинное письмо шефу, — копия — в управление.
— Разрешили коротко о проблеме финансирования! Так, значит, тот посетитель был все-таки из министерства финансов! — На какое-то мгновение львиный рык Харры перекрыл общий шум. Он объявил, что вопросы, связанные с методикой измерений, считает принципиально решенными, предрекал, однако, гигантские трудности другого рода, но исключительно для того, чтобы мы без всяких иллюзий и без всякой надежды на какое-либо чудо… На это Хадриан:
— В какой-то мере все сводится к проблеме снабжения…
Свои запасы Трешке держал в голове, и одному богу известно, как ему удалось столько накопить. Харра рылся в документации, груда которой возвышалась на столе перед доской. Поднеся какую-то кальку вплотную к стеклам очков, он заявил:
— Этот сорт стали недостаточно устойчив к действию серосодержащих газов-восстановителей.
Трешке почесал затылок.
— Если я не ошибаюсь, — продолжал Харра, уставившись на Вильде, — сюда годится марка X10CrAl24 со средним содержанием алюминия от 1,45!
Босков прервал свою диктовку и посмотрел на Харру, как на чудо.
— Ну это… этот человек… ну просто ходячий справочник!
Трешке собрал юнгмановские чертежи и подошел ко мне. Со словами: «По ним я, конечно, работать не могу, — он сунул мне их под нос — Мне нужны чертежи самое позднее в понедельник утром, а иначе я не уложусь в сроки». Зазвонил телефон. У нас все может сорваться скорее из-за какой-нибудь мелочи, чем из-за чего-то принципиального, с беспокойством подумал я и повернулся к Вильде, который развернул огромную блок-схему и, тыча пальцем то в одно, то в другое место, восклицал с горечью:
— Видите, как запутывается? Все запутывается. — Он прямо кипел. — Нахрапом нам из этого не выбраться! Если через два часа после того, как все только закрутилось, подавай сразу рабочие чертежи, самый лучший сетевой график годится только на то, чтоб им подтереться, черт побери!
— Не поднимай волны, — прикрикнул я на него и подозвал Юнгмана.
Телефонные звонки начинали действовать мне на нервы. Но по-настоящему меня сейчас беспокоил вопрос, который минуту назад задал Вильде, — вопрос, казалось, никак не связанный с нашими сегодняшними проблемами: почему снабжение не могло обеспечить нам поставку предложенного раствора индикатора, который до сих пор можно было в любую минуту без труда раздобыть…
— До понедельника ничего не выйдет, я уже звонил, — объявил Юнгман.
— Так дело не пойдет! — заорал Вильде. — Мы даем наглядный пример того, как плановое социалистическое производство превращается в свою противоположность!
Юнгман поманил меня. Да и Трешке, по-видимому, что-то тревожило, потому что он переглянулся с Юнгманом и отошел вместе с нами в сторону. Телефон наконец замолк, но в голове продолжала вертеться дурацкая мысль: а может, в том, что сейчас нельзя достать этого раствора индикатора или что дома кофе приходится варить по-турецки, поскольку во всем Берлине исчезли фильтры, тоже виноват какой-нибудь Киппенберг, который, как и я, не справился со своим делом? Юнгман стоял передо мной и как никогда безжалостно терзал свою губу.
— Трешке это тоже понимает, — заявил он, — но другие… Ах ты, господи!
— Выкладывай, уж я как-нибудь соображу, что к чему!
— Ученые за деревьями не видят леса, — сказал Трешке. — Где мы запустим модель реактора?
— Понятия не имею! — воскликнул Юнгман. — Может, у Хадриана в том здании пол прорубать?
— Только без паники! — промолвил я и вдруг словно услышал голос фрау Дитрих: без опытных партнеров институту будет трудно справиться!
Снова раздражающе затрещал телефон. Опыт — это еще куда ни шло, у нас просто-напросто не хватало места для реактора, не говоря уже о паропроводных коммуникациях, а мог ли Трешке по существующей электрической и газовой сети обеспечить подвод энергии, которая требовалась для установки, об этом я и вовсе решил пока не спрашивать.
— Да возьмет наконец кто-нибудь трубку, — крикнул я и, обращаясь к Трешке и Юнгману, сказал: — Без паники! Пока до этого дойдет дело, я что-нибудь придумаю.
Однако на ум мне шел только доктор Папст, он обязательно должен был нам помочь, и я окончательно решил отправиться к нему за тридевять земель. Для этого мне нужно было, во-первых, еще сегодня позвонить в Тюрингию и, во-вторых, попросить фрау Дегенхард заказать мне номер в гостинице.
Я посмотрел на фрау Дегенхард. Она подошла к телефону, жестом подозвала меня и с невозмутимым видом передала трубку. Ее взгляд ясно говорил, кто был на том конце провода, и подготовил меня к тому превращению, которое неизбежно совершалось во мне всякий раз, когда я слышал по телефону этот голос. Институтский конференц-зал сейчас представлялся кулисой, люди — статистами, а Киппенберг вдруг очутился в некой выключенной из жизни резервации, которой ничего из происходящего не достигает. И этот оазис вне времени и пространства он воспринимает — не в первый раз за последние дни, — как какой-то неизвестный ни ему, ни окружающим человек; но внезапно что-то происходит, декорации шатаются, статисты ворчат, и трудно сохранить инкогнито.
Ева:
— Мы должны наконец увидеться!
Киппенберг:
— Да, конечно, но сегодня едва ли. Ты где находишься?
Ева:
— На заводе. Мы тут чертили. Мне нужно сейчас подрабатывать.
Как искра, вспыхивает мысль в голове Киппенберга. И запомним: первый толчок, вернувший меня к реальности, исходил от Евы.
— Чертили! — восклицает Киппенберг. — Ну вот, пожалуйста, я же знал!
И он перебирает в памяти, нет ли в этих чертежах чего-нибудь секретного, но ничего такого нет, их можно им заказать.
Ева:
— Что ты знал?
Киппенберг:
— Что везде и всегда отыщется какой-нибудь выход.
Возможно, он говорит теперь чуть громче, потому что к его разговору начинают прислушиваться, но он этого не замечает. Он слышит только Харру, который стоит рядом с Трешке, Юнгманом, Вильде и Босковом и гремит: