Дитер Нолль – Киппенберг (страница 80)

— Вот это я и считаю принципиальной позицией, — сказала она, в голосе ее теперь звучало только упрямство.

— Не знаю, — возразил я в раздумье. — Я совсем не уверен в том, можно ли в отношениях между двумя людьми руководствоваться принципом: все или ничего. Согласен, стремиться нужно обладать всем, но только когда речь идет о покорении природы человеком. Тут действительность дает возможность реализовать лишь часть наших желаний, и мы давно поняли, что природа — явление гораздо более сложное, чем любые наши представления о ней. А вот когда дело касается человека, мы требуем, чтобы он точно соответствовал некой примитивной схеме. Но люди совсем не таковы, какими мы хотели бы их видеть. Они не одно из двух: либо хорошие, либо плохие, монстры или ангелы. В браке проблема идеала и действительности представляется более сложной хотя бы потому, что нельзя назвать идеальной ситуацию, когда один человек стремится подчинить себе другого, как общество природу. Поэтому я убежден, что принципиальное все-или-ничего не может иметь места в человеческих отношениях: либо брак, либо любовное приключение, а кроме этой мнимой альтернативы, ничего нет и быть не может. Ведь таким образом мы пытаемся представить сложное как совсем простое! Но если знаешь, как трудно бывает с людьми, испытал на собственной шкуре, но все-таки цепляешься за отжившую схему, то как раз такое поведение можно назвать лицемерным. И тот, кто сам подавил в себе душевные движения, которые плохо укладывались в привычную схему, где только брак или только любовная интрижка, должен понимать, как трудно порой дать однозначную характеристику отношений между мужчиной и женщиной. Но тогда почему вас так возмущает, что мне позвонила молодая девушка?

Она ничего не ответила.

— Допустим, — продолжал я, — допустим, мне нужно было набраться оптимизма, и допустим, та девушка для этого подходит. Скверно в данном случае только то, что человек тут является просто средством для достижения определенной цели, вроде бутылки водки, из которой, да еще вполне законным образом, черпают оптимизм отнюдь не только зрелые мужчины. Далее, предположим, что некоего холодного рационалиста, для которого действительно существовали только так называемые чувства, одна из этих молодых девчонок невольно ткнула носом в то, что не все наши жизненные успехи делают нас душевно богаче; предположим, что он совершенно не представлял себе, сколько надежд жизнь вдруг может пробудить в человеке хотя бы для того, чтобы надежды его собственной жены стали реальностью. Предположим, наконец, что он не только воспринимает жизненные импульсы, но и способен их излучать, в таком случае я уж и вовсе не понимаю, что в этой истории плохого. А насчет лицемерия, то разве я говорил когда-нибудь, что не вижу в этой девушке девушку и не чувствую себя рядом с ней мужчиной?

Эта фраза вырвалась у меня невольно, и я сразу ощутил в ней не нужный никому из нас вызов. Но я устоял перед искушением смягчить сказанное и замолчал.

Она слушала, немного склонившись в кресле, быть может в задумчивости, и, когда я произнес последние слова, выпрямилась, посмотрела на меня теперь уже без злости и волнения, скорее спокойно и испытующе.

— А скажите, правда, — спросила она, — я сужу по вашим словам, что вы сегодня впервые посмотрели на свою бывшую ассистентку как на женщину и почувствовали себя рядом с ней мужчиной?

— Скажем лучше так, — ответил я, — сегодня днем я вдруг осознал, что моя прежняя оценка и отношение к вам были весьма ограниченными.

Она все еще испытующе смотрела на меня, но теперь уже более весело:

— Рассказать, раскрыться… — произнесла она. — Допустим, я рассуждала бы так же, как вы, и еще несколько лет назад сказала бы все, раскрылась, разве ваше отношение стало бы от этого «менее ограниченным»?

— Трудно сказать, — ответил я. — Не будем обманывать друг друга! В каждый момент времени мы представляем собой некую сумму нашей предшествующей жизни и возможностей, которых мы в себе не предполагали и которые вытекают из нашего прошлого. Быть может, тогда мне чего-то еще не хватало, чего-то главного, может, беспокойства, которое заставляет меня в последнее время все чаще и чаще сомневаться в самом себе. Быть может, я испугался бы и побежал искать совета у Боскова. В любом случае после этого невозможной была бы ситуация, когда я одновременно знал вас и ваши жизненные обстоятельства и не знал, не говоря уж о том, что вы углубили бы мое понимание человеческих проблем.

Слушая меня, она покачивала головой и, когда я кончил говорить, произнесла:

— А может, я подавила это в себе вовсе не из гордости и не от силы воли, а из неосознанной боязни снова попасть в банальную историю и потом опять очнуться от сознания, что все было ложно.

— Нет, — возразил я, — вы на себя наговариваете! Вы не тот человек, который может дважды совершить одну и ту же ошибку.

Я поднялся, мне нужно было идти. Она вышла проводить меня.

— Не знаю, — сказал я, уже стоя в пальто, — что бы тогда было, и, наверное, нет смысла больше поднимать этот вопрос. Важно, что вы помогли мне сегодня обнаружить в себе ряд черт, которые вы совершенно справедливо подвергаете критике. Во многом, или почти во всем, что из вас вылилось, есть доля истины! Но никто не учил меня вдумчиво относиться к людям, которые меня окружают! Поэтому я, например, никогда не задумывался над тем, трудно ли вам повышать свою квалификацию. Я из лучших побуждений выполнял директивы, требующие повышать квалификацию сотрудника. Я просто не знал тогда, что директива имеет другую, человеческую сторону. Но ведь человек может меняться, по крайней мере в моем еще возрасте!

Я попрощался.

— То, что люди могут больше значить друг для друга, если они не замыкаются в себе, это хорошо сказано, — заметила она напоследок. — Правда, для этого нам нужно научиться говорить друг с другом!

— Да, вы задели больное место! — согласился я. — Но когда-то же надо начинать. Так давайте мы с вами и будем теми, кто сознательно вступит на этот путь!

Она спустилась со мной по лестнице вниз и отперла дверь парадного. Был сильный мороз. На другой день в институте мы поздоровались как всегда и все же с какой-то теплотой. Мне это было приятно, и ей, наверное, тоже.

16

В четверг утром, еще до восьми, мы снова, но уже в более узком кругу собрались в конференц-зале. И опять появился Кортнер, остролицый и желчный, но приветливо всем кивающий. Мерк отвел меня в сторону.

— Ведь знает, что нам не нужен, — зашептал он, — просто ходит и вынюхивает, к тому же потом сможет сказать, будто тоже принимал участие, а сам, что бы ни затевалось, заранее настроен на худшее, это как дважды два! У него семья и та развалилась. Шнайдер говорит, что дочка все еще не вернулась домой, ничего удивительного, у Кортнера на уме только его кресло.

— Хватит! — прервал его я, — садись, мы сейчас начинаем.

Тут на меня накинулся Шнайдер, который, как всегда по утрам, пребывал в скверном настроении.

— Слушайте, я протестую! Немедленно поговорите с Хадрианом и Харрой, они хотят, чтобы я занялся совсем другими экспериментами! — И тоном капризного ребенка, который не желает есть свой суп: — А я не стану работать по их указке, не стану, и все!

Фрау Дегенхард сказала с упреком:

— Вы опять не с той ноги встали, Ганс-Генрих! Если бы вы знали, как вам не идет это брюзжание.

Шнайдер недовольно посмотрел на нее, но выражение его лица внезапно изменилось, и он спросил:

— А как вы думаете, мне пойдут длинные волосы? Конечно, не до плеч, как у этих хиппи, ну хотя бы средней длины, ведь у меня красивые, от природы вьющиеся волосы?

— Мягкая линия сильных мужчин только украшает, — ответила она.

— Слышали? — обратился Шнайдер к Боскову в ответ на его просьбу наконец усесться. — Нужно и в прическе соответствовать требованиям времени. Хотя вас-то эта проблема не занимает.

Фрау Дегенхард, рисуя в своем блокноте для стенограмм большущий вопросительный знак, сказала мне:

— За этим что-то кроется! Еще недавно он ругал длинноволосых на чем свет стоит!

— Человек способен меняться, я ведь вам говорил! — заметил я.

Ровно в восемь все сами собой угомонились, и мы без долгих предисловий приступили к работе. Роли были распределены, и каждый знал, что ему делать. Вильде с Мерком вскоре отправились на машину. Выступал Харра. Как и следовало ожидать, Харра до мелочей предвидел все трудности, которые нас подстерегали, все проблемы, однако пока отнюдь не считал, что мы находимся в критическом положении.

— Предварительные расчеты, — бубнил он, — показали…

— Громче! — пробурчал сзади Леман.

— …показали, — загремел Харра, — что в условиях лаборатории возможности расширения масштабов эксперимента весьма ограниченны, верно? Я говорю вам для того, чтобы вы полностью отдавали себе отчет: в лабораторных условиях ограничено не только количество загружаемого сырья, но и энергетические возможности…

Возражение Юнгмана, потом опять Харра. И новое возражение. Так и шло. Час за часом. Все новые и новые проблемы вырастали перед нами. Юнгман больше всех приставал к Харре с возражениями, пока тот анализировал наши замыслы. Время от времени, когда врывался Мерк, чтобы проконсультироваться со своим другом Леманом, или когда Боскова звали к телефону, напряжение на несколько минут спадало, и мы обращались к второстепенным вопросам. Возбуждение, которого трудно было избежать в этот первый рабочий день, вероятно, являлось причиной того, что я с трудом находил правильные решения.