Дитер Нолль – Киппенберг (страница 110)

— Значит, решил? — переспросил я.

— Ну да, — ответил Босков, — при вашем разговоре с Кортнером никого не было. Но люди делают выводы, особенно если вы потом разыгрываете из себя большого начальника.

— Ничего подобного, — сказал я холодно. — Но все-таки я руководитель рабочей группы, а Кортнер заместитель директора института. Я бы на вас посмотрел, как бы вы стерпели, когда молодые люди начали бунтовать.

— Н-да, — сказал Босков. — Все это довольно странно. Обычно так не бывало, что одни бунтуют, а другой орет, словно господин Кортнер. Впрочем, меня при этом не было, а нервы могут, конечно, у каждого сдать. Все это непросто. Завтра разберемся. Да и об этом… этом декрете, который издал шеф, — утро вечера мудренее. А теперь о возвращении вашей жены. Что случилось?

— Ничего, у нас свои заботы, — ответил я.

— Допустим, — сказал Босков, — вполне возможно. Но хорошо бы при этом, если бы вы решились открыть ей глаза на то, какую роль сыграли галльские войска для великого Цезаря. Но это, конечно, ваше дело. Мы завтра поговорим… Правда, до десяти я вряд ли попаду в институт, потому что я тоже должен сначала проконсультироваться в вышестоящих инстанциях. Передавайте привет вашей жене. Спокойной ночи.

Шарлотта внимательно следила за разговором. Она поблагодарила за привет и спросила:

— Я правильно поняла, твои сотрудники взбунтовались?

— Ну и что в этом такого? — ответил я нарочито небрежно. — У нас все говорят, что думают.

— Да, — произнесла она задумчиво, — у вас там, должно быть, замечательно непринужденная атмосфера! Но в твоем разговоре с Босковом это выглядело несколько по-иному.

— Может быть, и правда, что-то у нас происходит. Не знаю. Надо было бы об этом подумать, но… — я пожал плечами, — должно быть, время, когда можно было о чем-то подумать, уже давно упущено.

И я замолчал. Ведь вполне вероятно, что это и в самом деле бунт и именно поэтому то, что я говорил им, прозвучало так авторитарно и совершенно не похоже на меня. А истинная причина этого заключалась не в том, что кто-то взял неправильный тон, и не в сознании своего бессилия перед Кортнером, а в чем-то похожем на протест против распада моего «я». Кортнер был всего-навсего ставленником шефа, но я слишком долго дул с шефом в одну дуду.

Когда я думал об этом, у меня возникало отвращение к самому себе и где-то в глубине безразличие, которому я не мог позволить завладеть мной целиком. Эта душевная сумятица была вызвана собственной беспомощностью и холодной злостью, прежде всего по отношению к самому себе.

— Твой отец, — сказал я, всячески себя сдерживая, чтобы злость, охватившую вдруг меня, не выдать голосом, — не стал объясняться с рабочей группой. Он не любит неплодотворных споров и терпеть не может острых дискуссий. Он даже со мной не поговорил. Он подождал, пока я уехал, и позволил Кортнеру нашептать себе что-то, наверняка очень хитрое, до чего он сам, конечно бы, не додумался. И сегодня он тоже не объяснился со мной, исчез вместе с тобой, а на меня напустил своего заместителя, и по вполне понятной причине. Я хочу, чтобы ты ее знала, потому что никто, кроме господина Кортнера, не может мне сказать: у всех нас рыльце в пушку. Ведь никто, кроме него, не знает о той скверной истории, об обмане, который у всех нас на совести.

Услышав это, Шарлотта побледнела.

— Вспоминаешь? — спросил я. — Ведь два года назад именно тебя на меня напустили, а ты, ничего не понимая, попрекала меня: как это я без всякой причины хочу обидеть твоего отца и так далее. А правду он тебе тогда не сказал, и ты ее и по сей день не знаешь! Тебя использовали в своих целях, я это терпел и не только не вмешивался в твою жизнь, но еще и ставил себе в заслугу, что ты сама себе хозяйка. Но тебе дозволялось только играть роль галльских войск для великого Цезаря, тебя использовали, когда со мной нужно было справиться, и потому ты замыкалась от меня так же, как я от тебя. Ведь если бы мы захотели действительно что-то значить друг для друга, настал бы конец привычному равновесию. И потому ты сказала истинную правду: твой отец и я стоим друг друга. Но если старика еще извиняет проклятая бюргерская традиция, я-то должен был бы знать и давно понять, что наша с тобой жизнь очень похожа на жизнь института: все в чудном равновесии, если никто его не нарушает, внешняя гармония, а на самом деле молчаливое сосуществование, прочное только потому, что каждый замкнулся в себе.

Шарлотта сидела неподвижно и пристально смотрела на меня, ее темные глаза казались огромными, горели на бледном лице.

Я поднялся. Злость во мне давно угасла. Так постепенно и незаметно шло дело к концу с прежним доктором Киппенбергом. А тот, кто вновь обрел себя и стал воспринимать яркое многообразие жизни, должен был сначала определить свои возможности, чтобы научиться жить заново, однако он, ощущая возникновение нового мира чувств, не сумел еще постичь этот мир и не смог управлять им, а Шарлотта сейчас вряд ли была способна все это воспринимать.

— Я хотел все исправить, — сказал я. — Но боюсь, ничего не выйдет, потому что все непросто: может ли стать освободителем тот, кто так не свободен, как я. — Я надел в прихожей пальто и вернулся в комнату. — А что касается нас с тобой, — сказал я, — то я слишком долго мирился с таким распределением ролей, при котором я — твой муж, а Ланквиц — твой бог и господин. Я должен был поломать это еще семь лет назад, и жаль, что не сделал этого.

Когда я уходил, Шарлотта так и сидела не шелохнувшись. Она не ответила на мое «до свидания», и я толком не знал, слушала ли она меня.

Когда около полуночи я въехал на институтскую стоянку, в новом здании были освещены окна нижнего этажа, а в старом — отдела химии. Мерк был на «Роботроне» один с операторшей, я стал помогать ему. Он был доволен, потому что работы было много, возникла тьма проблем, я упомяну об этом лишь вскользь. Атмосфера царила деловая, спокойная. Это просто было бы смешно, подумал я, если бы Вилли или кто-нибудь другой вздумал обижаться! Мерк, должно быть, давно понял, что взял неверный тон. Правда, он строил фразы так, чтобы не обращаться ко мне на ты, — впрочем, может быть, мне это только казалось.

Я прошел по коридору и заглянул в освещенную комнату, где работал Леверенц с программистами и операторами. Лабораторные эксперименты непрерывно поставляли данные, которые в виде кривых или таблиц поступали на машину, где обрабатывались и перфорировались. Это была обычная работа. Естественно, все время возникали новые, непредвиденные трудности. Какой-то процент ошибок, например, был просто запланирован, однако нам неожиданно потребовалось провести интерполяционные кривые для проверки некоторых промежуточных данных, которые могли оказаться выпадающими или совсем бессмысленными. Нам с Мерком пришлось просидеть над этим два часа, пока через машину гонялась программа оптимизации трубопроводной сети.

Потом я долго разговаривал с Хадрианом, он на удивление хорошо справлялся с теми задачами, которые мы перед ним ставили. И все-таки чувствовалось, что в отделе химии нет многолетнего навыка совместной работы. Хадриановские химики мыслили узко, им не хватало понимания тех особых требований, которые предъявляла ЭВМ. Хадриан, сидя за столом в своей стеклянной комнатке, просто тонул в груде материалов, которые на него обрушились. Я договорился с одним сотрудником с ЭВМ, чтобы он помог отобрать все, что было для нас существенно. Еще в прошлую среду и четверг во время говорильни были распределены роли, так что каждый знал свой участок работы. Однако сейчас выяснилось, что даже опытным химикам не хватает понимания общих задач. Я еще раз подробно объяснил каждому, кто работал в этот ночной час, о чем идет речь и чего мы добиваемся. Эти опыты только в том случае правильно моделировали отдельные ступени каскада, если каждый проводился в определенных условиях. Здесь перед аналитиками вставали непривычные задачи: им нужно было скрупулезно придерживаться рабочей программы, предусмотренной графиком Вильде. Сотрудники Хадриана, которых я теперь видел в деле, все без исключения поддерживали нашу затею и вместо скучной лабораторной рутины, которой занимались годами, с большой охотой взялись за непривычную и трудную работу. Правда, в этой ночной смене были главным образом люди молодые. О приказе шефа меня больше никто не спрашивал.

Я снова зашел к Хадриану. Было около четырех.

— Мы прикомандируем к вам Леверенца, — сказал я. — А вы, пожалуйста, поговорите с коллегами, которые сменят тех, кто работал ночью. Было бы лучше всего, если бы вы каждому в отдельности объяснили: и для медленных промежуточных реакций с периодом полупревращения более пяти минут в случае отбора отдельных аналитических проб большое значение имеет точное время отбора. Потому что даже опытные химики склонны думать, что в условиях лаборатории можно не обращать внимания на временной фактор. — Я чувствовал смертельную усталость. — Еще остается достаточно нерешенных проблем, которые меня тревожат.

Хадриан слушал меня, кивал, курил сигарету за сигаретой и вдруг заговорил, как всегда, как-то неопределенно:

— Видите ли, думается, что это не невозможно… То есть в крайнем случае можно было бы привести какие-то аргументы, сослаться на круг задач, стоящих перед институтом… Но даже и тогда это все-таки трудно, очень трудно…