Дитер Нолль – Киппенберг (страница 112)

Шарлотта, не понимающая своего отца… Две недели назад это могло кардинальным образом отразиться на наших семейных отношениях и повлечь существенные изменения во всей моей жизни. Но в ту минуту я совершенно не воспринял того, что сказала Шарлотта.

— Завтра приезжает из Тюрингии доктор Папст, чтобы подписать договор. Ты должна заставить Ланквица немедленно переговорить со мной, иначе…

— Что иначе? — спросила Шарлотта.

— Иначе ему придется разговаривать с Босковом, его он вынужден будет принять.

Молчание. Слышно только дыхание Шарлотты. Потом ее голос с какой-то незнакомой интонацией:

— Кто тебя разберет, Иоахим?

Но и эти слова я не переработал.

— Поговори еще раз с отцом! — настаивал я.

— Ну ладно, приходи, — сказала она. — Я буду ждать тебя в приемной.

Я пошел в старое здание. В вестибюле мне встретилась фрау Дитрих, я рассеянно ей кивнул.

В секретариате фрейлейн Зелигер висела на телефоне.

— Товарищ Босков, — услыхал я, — просит всех членов партии в конференц-зал… Да, сейчас! Нет, только на десять минут. — Набирая следующий номер, она сказала мне: — Ваша жена ждет вас в кабинете шефа.

За обитой дверью мы оказались с Шарлоттой вдвоем. Моя жена сидела в кресле. Я остался стоять, прислонившись к столу.

— Прежде чем ты пойдешь к отцу в лабораторию, — сказала Шарлотта, — я бы хотела…

Я перебил ее:

— А тебя не будет при разговоре?

Шарлотта взглянула на меня, как всегда, серьезно, но потом улыбнулась. Все мои органы чувств функционировали безупречно, только с мыслительной обработкой того, что я воспринимал, не ладилось: я увидел эту улыбку, почувствовал удивление, которое переросло в недоумение, но все это уже относилось к сфере тех неясных ощущений, которые опять во мне проснулись.

— Мои познания в истории не очень глубоки, — сказала Шарлотта. — Как ты думаешь, могло так быть, что галльские войска отказали бы великому Цезарю в поддержке? Но при этом они не будут нападать на него с тыла, а станут издали наблюдать за битвой.

— Возможно, не знаю, — сказал я, пристально глядя на Шарлотту.

— Что с тобой, у тебя что-нибудь случилось? — спросила она, и в ее голосе прозвучала тревога.

— Ничего, — ответил я, — что со мной может быть?

Шарлотта все больше и больше теряла равновесие, но я этого не замечал, а заметить должен был, хотя бы потому, что она не разговаривала со мной, как обычно — спокойно и несколько свысока.

— Когда ты будешь говорить с отцом, не забудь, пожалуйста, о том, что я тебе сказала по телефону. Он потребовал у меня объяснений, зачем я попросила прислать в Москву материалы твоей рабочей группы. Я не стала ничего выдумывать. Не знаю, как тебе это объяснить, Иоахим… Я не хочу причинять ему боль, но не могу дальше играть в эту игру… Когда я сегодня утром надевала белый халат, то показалась самой себе комедианткой, которая в тысячный раз должна исполнять в одной и той же пьесе одну и ту же роль без слов. — И тут Шарлотта опять заговорила с несвойственной ей прежде горячностью: — Я ничего не знаю об этом методе! Почему в вашем споре я должна становиться на чью-либо сторону? Когда меня в Москве спрашивали о ваших работах в области квантовой химии или о каких-то математических моделях для решения проблем внедрения новой технологии, знаешь, кем я себе показалась?.. У меня там началось какое-то просветление… Да, Иоахим, так оно и было: там у меня забрезжил какой-то новый свет, а вы тут…

Она не договорила. Дверь лаборатории шефа распахнулась, и Ланквиц произнес резко, даже не поздоровавшись:

— Раз уж я согласился тебя выслушать, почему ты заставляешь себя ждать?

Я пошел за Ланквицем в его лабораторию. У двери он остановился, скрестив руки на груди. Будучи маленького роста, он вынужден был смотреть на меня снизу вверх, поэтому он распрямился и постарался придать своему взгляду твердость. Это, видимо, далось ему с трудом. Через несколько мгновений передо мной опять стоял согнувшийся, с поникшими плечами, буквально за несколько дней состарившийся, растерянный человек.

— Может быть, ты будешь так любезен, — произнес он, — и объяснишь мне прямо, почему не выполняется мое письменное распоряжение? Что ты скажешь в свое оправдание? Только коротко и точно!

Продолжать работу любой ценой, решил я про себя и, ничего не разъясняя, коротко сообщил, о чем договорился в Тюрингии. Завтра он, как директор института, должен подписать двустороннее соглашение.

Ланквиц, выслушав меня, попытался было изобразить величие и твердость, но вместо этого он только удивленно поднял кустистые брови, а вместо того чтобы с достоинством покачать головой, затряс ею по-стариковски, и в лице его не было надменности и превосходства, была лишь паническая растерянность; он отвернулся от меня и подошел к окну. Монотонность его слов отнюдь не означала внутреннего спокойствия.

— Выкинь все это из головы! — сказал он. — Мы должны как можно быстрее возвратиться к нашим плодотворным исследованиям. Изволь выполнять план научных работ! С этим соглашением ты настолько перешел все границы, что я не намерен по таким вопросам вступать с тобой в какие-либо дискуссии. Все это предприятие — авантюра, не зря такой выдающийся ученый, как доктор Харра, не желает идти за тобой по столь несерьезному с точки зрения науки пути…

— Что ты говоришь… — сказал я. — Что с Харрой?

— Харра подал заявление об уходе.

Его слова меня подкосили, и дальше я только воспринимал информацию, но не перерабатывал ее.

— Впредь тебе следует хорошенько подумать над тем, как вести себя и в личной жизни, чтобы не ронять свое ученое звание и не позорить меня, не говоря уже о Шарлотте! Так не ведут себя по отношению к дочери Ланквица!

— Харра уволился… не может быть! — только и смог сказать я.

— Ты можешь взглянуть на его заявление, — снисходительно ответил Ланквиц. — Оно в моем кабинете. А сейчас извини меня и попроси ко мне Шарлотту.

В кабинете я увидел листок, который демонстративно лежал посередине чисто убранного стола. Моя жена все еще сидела в кресле. Я избегал ее взгляда, потому что между нами пролегло все до сих пор не высказанное, и, несмотря на изменения в программе, как это вот заявление, разговора не состоялось. Я пробежал глазами листок. В скупых словах Харра просил расторгнуть с ним договор и отказывался от положенного после подачи заявления срока.

С этим листком я направился в новое здание. По пути мне попалось несколько сотрудников, я кивал им как в тумане. Наконец я постучал в дверь к Харре.

Когда я вошел в его комнату, Харра раскуривал свою «гавану».

— А, вот и ты, Киппенберг, — произнес он. — Я тебя ждал.

Не говоря ни слова, я вытащил из угла стул, поставил его посреди комнаты и уселся на него верхом, положив руки на спинку. Сунув Харре под нос заявление, я спросил:

— Что это значит?

Харра снял очки. Он долго искал во всех карманах мягкую тряпочку, нашел наконец и начал протирать стекла. Так он делал всегда, когда попадал в неловкое положение. Все это я знал уже много лет. За годы нашей совместной работы стекла его очков становились все сильнее и в конце концов превратились в цилиндрические линзы, однако резкое ухудшение зрения не повлияло на работу Харры, ибо он обладал феноменальной памятью.

Наконец он нацепил очки и поднес спичку к сигаре. И поскольку я упорно молчал, он заговорил сам. Только сейчас я заметил — а вчера я не обратил внимания: Харра не бубнил больше себе под нос, так, что его нельзя было понять, говорил не глухим замогильным голосом, а очень просто, как все. Это было так необычно и странно, что у меня мурашки забегали по спине.

— Я нынче ночью все обдумал, — начал Харра. — Конечно, мое решение может показаться неожиданным. Если я в чем-то не прав, заранее прошу у тебя извинения.

— Давай, не томи, — произнес я.

— Мне нужно задать тебе один вопрос, — продолжал Харра. — Пожалуйста, ответь мне: да или нет, подробности меня не интересуют. Будешь ли ты до конца бороться с досточтимым господином профессором? Пойдешь ли ты на то, чтобы в случае необходимости, как пишут в газетах, поставить вопрос о недоверии правительству? Или ты пойдешь на сделку с ними?

И Харра посмотрел мне в глаза из-под своих толщенных линз.

— Босков… — начал было я, но Харра тут же меня перебил:

— Не о Боскове речь, Киппенберг! — Он глубоко затянулся. — Представь, что у нас нет Боскова, не так ли, и ты должен решать все сам.

Я попытался найти формулировку для своего «продолжать любой ценой», такую, которая бы ясно и точно выражала мои мысли, но не нашел нужных слов.

И Харра снова протянул мне заявление.

— Тогда пусть все так и останется! — сказал он. — К сожалению, я правильно решил, хотя первый раз в жизни мечтал ошибиться.

— Этот номер у тебя не пройдет! — сказал я. — Неужели ты думаешь, я позволю тебе ни с того ни с сего разрушить рабочую группу!

Харра покачал головой:

— Рабочую группу разрушает тот, кто собирается немедленно покончить с якобы вольными нравами. — Он опять глубоко затянулся и долго втягивал дым, а потом продолжил: — Ты тонко чувствуешь нюансы, Киппенберг, и мы, не так ли, научились различать их у тебя. Мы знаем: это твоя обязанность — порой нас одергивать. Ведь тогда на машине ни я, ни Курт не почувствовали себя обиженными. И так же было бы и вчера, каждый из нас, кто выбрал неверный тон, в смущении повесил голову, если бы ты вел себя как тот человек, которому мы все эти годы полностью доверяли.