Дитер Нолль – Киппенберг (страница 109)

Оставшись один, я сразу же стал набирать свой номер. На этот раз жена была дома.

— Шарлотта! Ради бога, что происходит?

Она ответила со спокойной решительностью:

— Тебе это лучше знать, Иоахим!

— Я сейчас приеду!

Я принялся искать свое пальто в шкафу, но, сообразив, что оставил его в машине, кинулся вниз. Перед тем, как выбежать из института, я еще раз заглянул в машинный зал.

Там на меня сразу же налетели с вопросами:

— Ну что? О чем вы с ним говорили? Что будет дальше? Ты ему все сказал, этому скверному типу…

— Прошу выбирать выражения. — Силы у меня были уже на исходе. — Не забывайте, что это заместитель директора института!

— Чепуха и эвфемизмы. Объясни, пожалуйста, что значит тот приказ, что?

— Ты дал себя провести? Вот уж не думал, что ты можешь дать себя провести!

— Очень сожалею, но я все-таки вынужден спросить, — плечи вперед, подбородок выдвинут, — что это за игра, черт побери?

И тут я взорвался, от моего хваленого самообладания не осталось и следа:

— Да вы все спятили! Что вы себе позволяете, господин Вильде! — Я поймал на себе взгляд Харры, и это подлило масло в огонь. — Я сказал вам, что недоразумение будет выяснено, значит, будьте любезны ждать, пока руководитель рабочей группы сообщит вам решение институтского руководства! Вы путаете социалистическую демократию с распущенностью. Мне это надоело! Я вижу теперь, что дал вам слишком много воли, но с этим будет покончено, и немедленно.

И я ушел из института.

23

Не уверенность в себе и уж вовсе не сознание собственной правоты помогли мне при встрече с Шарлоттой найти нужный и спокойный тон. Скорее сознание того, что я уже не прежний Киппенберг, который провожал Шарлотту в Москву, — встретил ее человек, раздираемый противоречиями, сумятицей чувств. Конечно, в моей психике оставалось много стабильного, но и перемены были существенны. Поэтому я ушел в глухую защиту, предоставив инициативу своей жене.

Во время ее отсутствия я, казалось, начал кое-что понимать о ней и о себе, и это могло многое обещать в будущем. Ее внезапное возвращение вновь выдвинуло на первый план все неясное и нерешенное. При встрече мы лишь пожали друг другу руки. Шарлотта, распаковав чемоданы, Вышла в гостиную. Она пообедала вместе с отцом и попросила меня налить ей только бокал вина.

— Я не буду пить с тобой, — сказал я, — мне еще надо вернуться в институт.

Я добавил «к сожалению», и это были не пустые слова. Потому что я словно заново увидел Шарлотту. Она смотрела на меня испытующе. Я тоже внимательно ее разглядывал. Она изменилась. Ее лицо сохраняло выражение едва уловимой грусти, причиной которой была непреодоленная дистанция, возникшая между нами за семь лет супружеской жизни. Но было в ней и что-то новое: она словно требовала от меня ликвидировать эту дистанцию, понять друг друга до конца. В ней чувствовалось и напряженное ожидание чего-то. Во всем ее облике, в каждом жесте сквозила какая-то решимость. И вопросы она задавала с непривычной определенностью.

— Что тебе надо в институте? — спросила она.

— Нас поджимает время, — ответил я.

— Вы все-таки продолжаете? — спросила она.

— А почему бы и нет? — ответил я вопросом на вопрос.

Шарлотта посмотрела на меня, и, когда наши взгляды встретились, я не только осознал, как много невысказанного накопилось между нами, но и увидел, как присутствие Шарлотты освещает этот унылый дом, и подумал, сколько жизни она могла бы внести в мое существование, если бы я не упустил возможность пробудить в ней эту жизнь. Но теперь, кажется, уже было поздно. Да, плохо мое дело и с разработкой метода, и с Шарлоттой, которая, как обычно, находится под влиянием шефа и принимает его сторону. Она сейчас была на расстоянии вытянутой руки, но казалась более недоступной, чем всегда. И во мне впервые шевельнулось нечто, похожее на любопытство: а чем все это кончится… Но тут же все прошло. Слишком уж многое приходилось мне терять, чтобы интересоваться такими смутными вещами.

Мы долго сидели молча. Наконец Шарлотта произнесла:

— Отец — директор института. Ты собираешься игнорировать его приказ?

— А ты знаешь, что поставлено на карту? Ты знаешь о миллионах в валюте, которые могут быть им потрачены совершенно бессмысленно, и о том, что аннулировать заказ можно только в течение шести недель? — И я добавил: — Я должен поговорить с Босковом, но не думаю, что мы отступимся от этого дела только потому, что у директора института сдали нервы.

Шарлотта, казалось, была задета за живое. Ее задумчивое лицо даже помрачнело. Она отпила глоток вина и сказала словно про себя:

— С ним действительно что-то происходит… Он упорствует, ему нет дела, что у кого-то сдали нервы! — И она опять поднесла к губам бокал. — А я? Я получаю телеграмму, все бросаю и немедленно возвращаюсь, ввиду особой ситуации. — И, глядя мне в глаза, спросила: — А почему?

Я молчал. Ее взгляд снова стал грустным.

— Было несколько дней, — продолжала она, — когда я поверила, что горизонты вокруг меня могут расшириться и я найду ответы на вопросы, которые давно перестала себе задавать: почему я такая, какая есть, и я ли одна виновата в том, что все так вышло. Ведь меня же так воспитывали! Я никогда не жаловалась, потому что человек не может иметь все. — И она сказала, повысив голос: — Все не может, но должен отыскать свой собственный, путь и завоевать право идти этим путем! — Она залпом выпила бокал. — Мне показалось, что я могу найти в себе другого человека, другое «я». У меня было как по-заведенному: ходила в школу, потом в университет. Мне нужно было время, еще неделя или две, и, может быть, я вернулась бы другой, непохожей на ту, которая уезжала! — И она произнесла глухим голосом: — А тут эта телеграмма!

— Все произошло за моей спиной, — сказал я.

— А храбрым ты стал за моей спиной, — сказала она с иронией.

— Увы, не таким храбрым, каким бы хотел, — возразил я. — Наверное, мне уже никогда не избавиться от пессимизма ланквицевского дома! — И, поскольку Шарлотта молчала, я продолжал: — Если упускаешь момент, когда нужно спрыгнуть, становишься совсем иным, чем хотел стать, чем когда-то хотел себя видеть.

— А ты еще помнишь, каким хотел стать? — спросила она. — Конечно, помнишь!

— Я этого никогда не знал, мне с детства только и внушали, что я должен вскарабкаться как можно выше вверху Это какое-то время даже казалось революционным.

— Но ты все же забрался довольно высоко.

— Слишком высоко. Слишком высоко, чтобы быть таким храбрым, каким я тебе кажусь.

Она бросила на меня испытующий взгляд.

— Кто тебя разберет? — сказала она. — Пожалуйста, налей мне еще вина. Спасибо. Отец хотел мне объяснить сегодня, что ты за человек, и, может быть, мне нужно была бы его выслушать, но я сказала: не надо, вы друг друга стоите. Еще в Москве я сообразила, что ничего, в сущности, о тебе не знаю. Я никогда не понимала того, чем ты занимаешься, ведь мне не пытались этого объяснить, и я настолько ничего не понимала, что должна была стать тебе безразлична.

— Шарлотта! — воскликнул я.

— Дай мне сказать, — произнесла она с горячностью, какую я видел в ней впервые, и это было так не похоже на мою спокойную и всегда выдержанную жену. — Я вовсе не собираюсь заниматься подсчетом былых ошибок. Я охотно оставила бы все как есть и дальше приносила бы любую жертву плодотворным исследованиям и слабым нервам, чтобы сохранить наш гармоничный брак и наше неомраченное счастье. Но я не хочу и долго не смогу простить тебе, что в эти решающие дни ты не мог обойтись без меня, что ты сам со своими научными сотрудниками не сумел решить это дело, которое отец считает нереальным, а ты — очень важным. Мне все равно, кто из вас прав, сдали ли у отца нервы или ты в самом деле пытался одним ударом захватить институт. Пусть ваш замысел бог знает как важен и сэкономит массу валюты, и, что бы ни было поставлено на карту, — тут она повернулась ко мне и посмотрела мне прямо в глаза, — даже если все это произошло у тебя за спиной, меня ты не должен был вмешивать, Иоахим!

— Чтобы не вмешивать тебя в этот единственный раз, — возразил я, — мне надо было все семь лет нашего брака вмешиваться в твою жизнь.

И тогда она сказала:

— Если бы ты вмешивался!

Ее слова глубоко меня задели. Но резко зазвонил телефон, я снял трубку. Это был Босков.

— Добрый вечер, коллега Киппенберг, — заговорил он своим астматическим голосом. Казалось, он вовсе не был взволнован. — Я сейчас еду домой. Дорис тут принесла мне такую… н-да, бумажку, а в институте я услышал, что ваша жена вернулась.

— Так и есть, — ответил я.

— Коротко и ясно! — сказал Босков. — Когда шеф этот… н-да, этот приказ издавал, он уже знал о нашей договоренности с доктором Папстом?

— Ничего не знал.

— Почему вы с ним не поговорили?

— Мне пришлось срочно уехать из института. Когда я вернулся, приказ уже лежал на моем столе, а шефа вместе с Шарлоттой и след простыл.

— Дело в том, — продолжал Босков, — что меня удивила не столько эта… н-да, эта бумажонка, потому что все уж слишком хорошо складывалось. Меня, по правде говоря, больше удивило то, что я услышал в институте.

— Вы меня заинтриговали, — сказал я.

— Если не темнить, — разъяснил Босков, — все говорят, что вы решили не ввязываться в это дело.