Дирк Хуземан – Фабрика романов в Париже (страница 48)

Дюма ненадолго задумался. В эти дни безработному семьянину приходилось даже хуже одинокого нищего. Но разве он виноват, что Икинс зарабатывает на бедах других? Писатель пообещал себе вознаградить цирюльника, вернувшись во Францию, где читатели будут скупать романы писателя, словно они – эликсир жизни. Это благое намерение должно убедить Бога в том, что Александр достоин спасения.

Тут его взгляд упал на стену камеры. Она была от пола до потолка усеяна буквами, словами, предложениями. Александр нацарапал на каменной стене полный черновик следующего романа. Лопнувшие волдыри все еще жгли кожу на правой руке, без устали резавшей гвоздем камень, как крестоносец мечом сарацинов. Никогда еще ему не было так тяжело писать. Но мучения того стоили.

– И пусть этот текст перепишут и отправят в шато Монте-Кристо вблизи Парижа. Это еще одно последнее желание.

– Тогда список выйдет длиной с мою руку, – выругался Икинс. – Последнее желание бывает только одно. Понимаешь? Одно-единственное. Или французы считают все по два?

– Только выпив отличного вина, – ответил Александр.

Он был невероятно доволен собой, и это чувство окрыляло даже сильнее красного из Оверни[86]. Писатель перехитрил Икинса: теперь-то он точно согласится на его последнее желание! Только цирюльник еще об этом не знает.

– Раз уж нужно что-то одно, – сказал Дюма, – я выбираю волосы и одежду.

Писатель откинулся на скамью и сложил кончики пальцев.

Икинс указал кончиком ножниц на Александра. «Наверное, решает, – подумал Александр, – что ответить бесстыдному иностранцу». Но возражение засохло у цирюльника на языке, потому что под дверью показалась тень.

Надежда Александра наконец-то поприветствовать графиню Анну и леди Элис быстро рассеялась. Низким голосом тень спросила:

– Ты закончил, Икинс? У меня сегодня еще две свадьбы, надо успеть в церковь.

Человек, нагнувшийся в дверной проем, был великаном в сутане священника. В руке он держал флакон.

Последнее помазание! Александр снова откинулся на скамью.

– Но я еще его не подстриг, – запротестовал Икинс.

Священник – а это был именно он – посмотрел на цирюльника сверху вниз, напоминая гору, которая учит мышь, что значит вечность. Наконец Икинс сунул ножницы обратно в нагрудный карман. Выходя, он обернулся.

– Не слушайте последнее желание француза, господин пастор. Лучше закройте уши. Похоже, у него в кармане сидит лесная фея и следит за тем, чтобы его воля непременно исполнялась.

Когда цирюльник ушел, священник представился Александру как преподобный Коллинз. Тяжело опустившись возле Дюма, он повторил то же, что и Икинсу: он спешит. Священник спросил, не затруднит ли Александра отказаться от исповеди, и предложил быстро помазать осужденного и произнести формулы.

– Вы ведь согласны? – Фраза Коллинза должна была звучать как вопрос, но вышла похожей на утверждение.

Александр никогда не придавал религии большого значения. Священники и епископы вечно твердили, что хотят создать царство Божье на земле. А ведь рай уже давно был здесь. Нужно было просто присмотреться и его отыскать.

Будь он свободным человеком, он бы даже дал Коллинзу пинка, чтобы тот поскорее убрался. Но сейчас между Александром и виселицей стоял лишь этот священнослужитель. Преподобного надо задержать. Пока Дюма не примет таинства, ему на шею не наденут петлю.

– Я всегда был набожным человеком, – солгал Александр, обратив взор к небесам.

Пусть там, наверху, был виден лишь потолок камеры, Дюма представил себе величественное облако, сквозь которое пробиваются причудливые лучи света. Небеса. Александра охватил неподдельный трепет.

– Мои губы никогда не целовали блудницу, прежде чем принять тело Христово.

Коллинз откашлялся и вытащил пробку из флакона.

– Это похвально. Ты попадешь на небеса, сын мой. – Он слегка промокнул платок. – Теперь повернись ко мне лицом.

Этот духовник был стойким малым. Заслышав слова Александра о блудницах, любой священник в Париже прочитал бы длинную проповедь. Но Коллинз, похоже, был глух к подобным резкостям. Конечно. Он был священником в тюрьме – в месте, где трактирное ругательство казалось комплиментом.

Чтобы масло не попало в глаза, Александр сжал кулаки и прижал их к векам. Дюма притворялся лишь отчасти: его отчаяние было подлинным. Ему стало непривычно душно – что-то словно давило на горло, – и он покачал головой. Где же Анна? Он волновался все сильнее: вдруг Леметр одержал победу над графиней и ее спутницей? Они ведь просто женщины.

Теперь рука священника лежала на плече Александра.

– Время не ждет, сын мой. Мир будет вращаться и без тебя, и мне нужно распространять по нему слово Божье.

Слово Божье? Александр всегда считал Бога дрянным писателем. У него тоже была фабрика романов: за письменными столами там сидели четыре евангелиста. Однако его драматургия была такой же деревянной, как у худшего выдумщика из Французской академии. Здесь и сейчас ему представилась возможность поспорить с Божьим защитником о писательских способностях Отца Небесного. Так Александр не только выиграет время, но и отлично его проведет. Слово Божье!

Александру нужно было с открытым забралом спровоцировать преподобного Коллинза, чтобы привлечь его внимание.

– Вам никогда не хотелось написать Библию самому? – спросил он священника.

Подняв окропленный платок, Коллинз пробормотал что-то по-латыни – или это был греческий? Из-за британского акцента ничего было не разобрать.

– Мы все пишем слово Божье, – сказал священник. – Потому что Господь – часть нас. А мы – его часть. Наклоните-ка голову вперед.

С этого священника любая наглость соскальзывала, словно плохо направленное турнирное копье с щита закованного в броню рыцаря.

– Когда вы читаете Новый Завет… вам не хочется, чтобы Иисус действовал решительнее против врагов? – спросил Дюма.

Рука с платком замерла перед лицом Александра.

– О чем вы? – Самоуверенность в голосе Коллинза сменилась кислым недоверием.

– Христа ведь мучили, – объяснил Александр. – Впервые услышав эту историю, я ждал, что Спаситель проявит стойкость и проучит римлян. Мечом, если будет нужно, или каким-нибудь чудом. Их у него в арсенале хватало.

– Но он был Князем мира, – возразил Коллинз.

– Естественно. Поэтому он и стал героем этой истории. Ни одному приличному читателю не захотелось бы, чтобы он был князем войны. Но послушайте: героя нельзя просто так безнаказанно избить. Любой уважающий себя автор знает, в чем смысл таких сцен: герой получает травму, порой даже теряет незначительную часть тела, например, палец или ухо. Но поднимаясь из этой ямы, он становится только сильнее.

Коллинз молчал.

«Ну же! – мысленно умолял Дюма. – Отвечай! Убери вонючий елей. Мне нужно еще немножко времени». Одновременно он поклялся построить часовню в парке у шато, каждый день просить в ней прощения и только потом приступать к работе на фабрике романов.

Священник мял платок в руках, покрытых рыжими пучками волос.

– Ты что, так и не дочитал историю до конца? Иисус возвращается. Он воскресает из мертвых. После этого Христос и вправду становится могущественнее.

Ну наконец-то! Этот разговор перерастал в литературный диспут, и это было Александру по вкусу. Теперь не хватало лишь уютно потрескивающего огня в камине и хорошей сигары из хьюмидора[87]от «Сюппли». Александр вытащил гвоздь, которым исписал стены камеры, и зажал железный стержень как сигару между указательным и средним пальцами правой руки. Так-то лучше. Он стряхнул воображаемый пепел.

– Вы правы, Коллинз. Христос воскресает из мертвых. Но, во-первых, это чересчур преувеличено – напиши я что-то подобное, люди бы освистали меня. Во-вторых, Иисус не пользуется своей силой, чтобы отомстить римлянам. Представьте: он бы мог вывернуть нутро этого опустившегося очага разврата наизнанку! По сравнению с этим нападение на храм показалось бы теплым ветерком.

Коллинз хотел что-то возразить, но Александр положил руку ему на плечо. Его фантазия работала как хорошо смазанная ступица колеса. Сигара горела, источая пряный аромат.

– Конечно, ему бы понадобилось особое оружие. Размахивать руками мало, волшебство надолго не убедит. Как насчет меча? Нечто подобное было и у древних богов. Ладно: вы говорите, что он миротворец. Тогда пусть его меч не ранит, а наставляет на истинный путь, non?[88]

Священник вытаращил глаза на Александра. На миг Дюма показалось, что Коллинз сейчас бросится вон из камеры и позовет палача. Но духовник сидел и тер подбородок.

– А еще лошадь, – выпалил священник. – В детстве, еще в Ирландии, я всегда представлял, как Иисус едет на белоснежном жеребце.

Александр задумчиво кивнул.

– Лошади нужно имя. Она должна быть особенной.

– Конечно, – сказал Коллинз. – Давайте назовем ее Искупление. – Он потер руки. – Надзиратель! Принесите нам бумагу, перо, чернильницу и песочницу. Нам нужно кое-что записать.

Глава 37. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

Букингемский дворец глядел на Леметра сверкающими окнами-глазами. «Удивительное сооружение», – подумал магнетизёр. Оно излучало все качества, которые сочетало в себе дворянство: холодность, подлость, лживость. Здание выглядело дворцом для королевы, величественного существа, состоявшего скорее из власти, чем из плоти и крови. Существа, парившего по великолепным залам, не касаясь пола, устланного дорогими коврами. Но и этой королеве когда-то приходилось сбросить маску и юбки и поспешить в уборную, чтобы помыть зад.